Альтхейм: игра на выживание

Глава 4. Здесь все бойцы

Влад

Их фигуры я замечаю не сразу — трое мужчин сгрудились над неподвижным телом четвёртого. Я вижу их, когда мы вылетаем из-за скалы где свет от багрового неба делает всё плоским, как на плохом видео.

Один из них, коренастый громила с бугристыми руками, деловито обшаривает пояс лежащего, сдирая с него какой-то мешочек. Его движения уверенные, отработанные, он делает это привычно, без мысли, на автомате. Второй, высокий и костлявый, держит наготове тяжёлую дубину, его глаза настороженно сканируют окрестности. А третий, щуплый тип с бегающими глазками, возится с примитивным арбалетом, пытаясь привести его в боевое положение.

Он дергает тетиву дважды, ругается себе под нос. Не герой. Не монстр. Просто нервный человек с оружием.

Замечаю, как на боку у лежащего медленно расползается тёмное пятно, впитываясь в ткань одежды. Кровь… Пальцы его левой руки всё ещё судорожно сжимают рукоять ножа, так и не успевшего покинуть ножны.

Я знаю этот жест. Так держат ключи в подъезде, когда боятся. Только здесь в руке нож, и он не помог.

Мы с девушкой выныриваем из-за скалы одновременно, и в тот же миг все трое вскидывают головы, их глаза расширяются от неожиданности.

Молчание длится всего долю секунды. Трое бандитов застыли в разных позах: один с мешочком в руках, второй с поднятой дубиной, третий с недозаряженным арбалетом. Их взгляды прикованы к нам, в них читается смесь жадности, злобы и расчёта.

Я успеваю подумать странную вещь: они смотрят не на меня, а на наши руки. Есть ли оружие. Есть ли смысл тратить время.

И я понимаю: эта встреча может стать последней в нашей жизни.

Коренастый, не раздумывая, бросает украденный мешочек и хватается за тяжёлую дубину. Высокий издает нечленораздельный рык и замахивается своим оружием. Щуплый наконец-то заканчивает натягивать тетиву арбалета, но его пальцы предательски дрожат, прицел неумолимо гуляет. Дрожь у него такая же, как у меня. Только я дрожу пустыми руками.

Девушка даже не замедляет своего шага, её движения спокойны и уверенны.

Клинок вылетает из ножен с тихим, почти ласковым шелестом. Первый удар молниеносен, точен — прямо в горло тому, что с арбалетом. Лезвие входит быстро, без усилия, рассекая хрящи и сосуды. Щуплый издаёт странный, булькающий звук, роняет оружие и хватается за шею, но уже слишком поздно: кровь хлещет между пальцев, глаза расширяются от непонимания, а потом он падает, дёргаясь коротко, рваными движениями, и затихает.

Я не успеваю отвести взгляд. И это хуже всего.

Высокий с яростным рёвом бросается вперёд, занося дубину для удара. Но девушка не отступает — наоборот, она делает шаг к нему, уходя с линии атаки. Её тело изгибается, нога точно врезается в подколенный сгиб противника. Он теряет равновесие, заваливается вперёд. В следующую секунду её клинок уже движется к цели: резкий, короткий удар в висок. Дубина с грохотом падает на камни, а сам нападавший оседает, тяжело, без звука, как мешок, который поставили и отпустили.

Третий, коренастый, видит всё это. Его лицо искажается от ужаса, он делает шаг назад, потом ещё один и срывается в паническое бегство. Но девушка уже рядом.

Она хватает его за плечо, разворачивает одним молниеносным движением так, что его тело теряет всякую устойчивость. Движение заканчивается ударом. Лезвие входит точно между рёбер — неглубоко, но смертельно верно. Коренастый хрипит, пытается что-то сказать, только девушка уже отпускает его. Он падает на колени, хватается за рану, затем валится на бок, его пальцы скребут по камням, оставляя кровавые полосы.

Всё происходит за считанные секунды.

Звуки возвращаются рывком. Шум моего дыхания. Где-то далеко вой. Под ногами мелкий хруст камня, когда я непроизвольно переступаю.

В ушах звенит, сердце колотится тяжело и глухо, а перед глазами всё ещё стоит картина этой быстрой, безжалостной расправы.

Я стою, парализованный ужасом.

Это не тренировка. Не кино. Это — убийство.

Четыре тела. Четыре человека, которые ещё минуту назад были живыми. Теперь они лежат, как сломанные куклы, а кровь медленно растекается по серым камням, впитываясь в трещины.

Их же кто-то ждёт…

Тут же понимаю, насколько это детская мысль.

Девушка вытирает клинок о плащ убитого, движения её спокойные, почти будничные. Затем поворачивается ко мне.

— Ну что, учитель, — её голос пропитан презрением, — ты так и будешь глазеть или всё‑таки начнёшь соображать?

Я глотаю ком в горле. Язык прилипает к нёбу, слова не идут. Всё, что я могу, так это смотреть на неё, на окровавленный клинок, на мёртвых.

Пытаюсь вдохнуть через нос, и запах ударяет сильнее. Сырость, железо, грязь. Я морщусь, как идиот. Какая разница, чем пахнет, когда рядом четыре трупа.

— Я… я не боец… — наконец выдавливаю из себя.

— А здесь все бойцы, — она резко пинает камень, и из трещины выползает что‑то похожее на сколопендру, только размером с руку. Тело длинное, сегментированное, покрытое хитиновыми пластинками, а на конце — жало, бледное и влажное. — Или добыча. Выбирай.

Она делает шаг вперёд, каблук опускается на тварь с хрустом. Та извивается, но уже бесполезно: хитин трескается, из‑под подошвы сочится мутная жидкость. Мне почему-то легче смотреть на эту мелкую гадость, чем на человека, которого только что убили. И от этой мысли меня мутит ещё сильнее.

Девушка наклоняется, поднимает с земли небольшой кожаный мешочек, тот самый, что коренастый сорвал с пояса убитого. Бросает его мне.

— Вот. В нёй вода и сушёное мясо. Если хочешь жить, то поешь на ходу. А сейчас быстро выбрал себе ботинки и оружие.

“Ботинки” звучит почти смешно. Как будто мы на школьной экскурсии и забыли сменку. Но мои ноги реально босые. И это уже не смешно.

Я ловлю мешочек, но руки дрожат так, что едва не роняю. Кожа холодная, скользкая от крови. Я сжимаю пальцы крепче, пытаюсь удержать, но ладони потеют, а в голове стучит только одно: я должен выжить.