Альтхейм: игра на выживание

Глава 9. Источник белка

Влад

Мы идём уже несколько часов. Ноги гудят, стопы ноют на каждом камне, а поясница напоминает о себе тупой тяжестью — как после переезда, когда таскаешь коробки и делаешь вид, что “ничего”. Туман рассеивается, уступая место бледному солнцу. Оно пробивается сквозь облака с трудом; света хватает, чтобы видеть, но не хватает, чтобы согреться.

Воздух становится суше, теряет утреннюю сырость. Теперь он пахнет пылью, поднятой нашими шагами, и резкой травой — горькой, терпкой, как если бы кто-то растёр в пальцах полынь. Я вдыхаю и чувствую, как першит в горле. Пить хочется чаще, чем я готов признать.

Катя движется впереди. Тихо, ровно. Её шаги не “бесшумные” в киношном смысле — они просто экономные: она ставит ногу туда, где не поедет щебёнка, не треснет сухая ветка, не зазвенит каменная крошка. И я, сам того не замечая, начинаю копировать: сначала носок, потом пятка, вес — не всей тушей сразу. Это выглядит смешно, когда я пытаюсь. Но я чувствую разницу: звук действительно становится тише.

Я правда стараюсь. Идти аккуратно, не спотыкаться о камни и корни, не дышать так громко, как будто мне платят за вдохи. Но тело сопротивляется. Оно помнит другое: карты на стенах кабинета, парты, запах бумаги и маркера, шум перемены. Оно рассчитано на “устал к пятому уроку”, а не на “если ошибёшься с шагом — тебя найдут”.

— Если будешь так шуметь, — говорит Катя, не оборачиваясь, — нас найдут раньше, чем мы найдём еду.

Я сжимаю зубы. Челюсть сводит — не от злости, а от того, что хочется ответить, оправдаться. И я давлю это в себе. И да, я слышу себя. Слышнее, чем хотелось бы: вдох — сиплый, выдох — слишком длинный.

Каждый мой шаг звучит громче, чем её. Я ловлю собственные ошибки по факту: вот щебёнка поехала; вот камень ударил о камень; вот ремень сумки стукнул по бедру. И я начинаю чинить это прямо на ходу — подтягиваю ремень, поджимаю сумку ближе к телу. Мелочь, а тише.

В голове всё равно крутится прежняя жизнь — та, где самой большой проблемой было опоздание ученика или спор о датах. Я вспоминаю, как ругался из‑за того, что кто-то жевал на уроке. Сейчас бы я отдал многое, чтобы единственным риском была жвачка под партой.

Я цепляюсь за привычку мыслить историей. Сравниваю. Ищу аналогии — как будто можно найти в учебнике пункт “что делать при переносе в чужой мир”.

Ганнибал. Альпы. Переход, где каждый шаг решал, сколько людей останется к утру. Я всегда рассказывал это так, что звучало героически. Сейчас понимаю: там было много тупой, тяжёлой, грязной работы. Холод, страх, усталость, и необходимость идти дальше, потому что назад нельзя. Это и есть общая логика — не геройство, а инерция выживания.

Катя оглядывается раз в несколько минут — проверяет пространство. Я замечаю: она не смотрит долго на даль. Она читает ближнее. Трещины, тени, выступы. Она бережёт силы глаз, как бережёт воду.

Я пытаюсь делать так же и ловлю себя на том, что взгляд всё равно скачет — ищет “опасность”. Слово “опасность” слишком общее. Я пока не знаю, что именно искать.

***

К полудню солнце становится ощутимее. Камни нагреваются и отдают тепло в подошвы — не приятно, просто факт: земля больше не ледяная. Воздух дрожит над плитами, и мне кажется, что вдалеке всё плывёт. Пить хочется уже не “чуть”, а постоянно.

Мы продвигаемся вперёд, обходя острые выступы и осыпи, пока впереди не появляются заросли низких кустов. Они пригнуты к земле под собственным весом.

Листья мясистые, тёмно‑зелёные, с восковым блеском — как у комнатных растений, которые поливают слишком редко, и они от этого становятся жёсткими. Среди листвы прячутся мелкие плоды: тускло‑красные, припылённые местной пылью. Они висят гроздьями, но выглядят разными: часть яркая и упругая, часть — с тёмными пятнами, у некоторых бок подозрительно мягкий.

Катя останавливается и поднимает руку. Я торможу раньше, чем успеваю “подумать”, и это снова маленькая победа: тело начинает слушать сигнал.

Она присаживается на корточки, не лезет в куст сразу. Сначала — взгляд. Потом — почва у корней. Потом — нижняя сторона листьев.

Я бы полез за плодом сразу. Она проверяет, нет ли “цены” у еды: насекомые, плесень, слизь, что угодно.

Только потом Катя срывает один плод. Сжимает, проверяя упругость. Раздавливает каплю мякоти между пальцами, подносит к носу, вдыхает. Ждёт секунду. Ещё секунду.

Я жду, что она лизнёт, как в фильмах. Она не дура.

— Съедобно, — подводит вердикт она. — Но не всё. Смотри: вот эти, с тёмными пятнами — яд. Вот эти, мягкие — гниль. Бери только твёрдые, ярко‑красные.

Она бросает мне плод. Я ловлю его рефлекторно — уже не раздумывая, как будто рука сама знает, что команда от неё — это действие, а не обсуждение.

Плод тяжелее, чем кажется, прохладный, с лёгкой ворсистой кожицей. Она колется при нажатии, как недозрелый персик, только без сладкого обещания. В ладони он лежит плотным грузиком.

— А если ошибиться? — спрашиваю я. Голос выходит глуше, чем хотелось бы. Горло сухое, и от сухости слова тоже сухие.

— Умрёшь, — отвечает Катя спокойно. — Или будешь корчиться, пока не кончится вода. Противоядия тут не носит никто.

Я смотрю на кусты и вдруг вижу детали, которые раньше были “просто”. Пятна — не случайность, а рисунок, край темнее, середина как вдавленная. Мягкость — не “спелость”, а расползание ткани. На паре плодов кожура в мелких дырках, как от иглы. Мне становится неприятно от мысли, что я мог бы сорвать и съесть любой.

Начинаю собирать. Осторожно. Методично.

Протягиваю руку, беру плод, проверяю упругость, осматриваю со всех сторон. Поворачиваю так, чтобы свет падал на бок — пятна виднее. Делаю это медленно, хотя внутри всё торопит: “еда, наконец еда”. И в этом тоже тренировка: не торопиться, когда очень хочется.

Два раза я почти беру “не тот” — и останавливаюсь в последний момент. Один плод яркий, но возле хвостика тёмный ободок. Второй твёрдый, но на боку тонкая трещина, и внутри темнеет. Я отбрасываю оба, и желудок на секунду злится на меня, как на предателя.