Альтхейм: игра на выживание

Глава 10. Обеденный перерыв

Влад

Пока Катя обустраивает место для костра, я раскладываю собранные плоды и грибы на плоском камне. Пальцы слегка дрожат, скорее не от холода даже, а от остаточного напряжения. Я повторяю её правила по памяти и проверяю каждый плод ещё раз: пятно у хвостика, трещина на кожице, мягкий бок, который маскируется “спелостью”.

Сортировка выходит дольше, чем мне хочется. Голод подгоняет, но я давлю его, как давил в школе желание сорваться на крик: сначала порядок, потом уже эмоции. На камне быстро возникает две кучки — “можно” и “сомнительно”. Сомнительное я отодвигаю подальше, чтобы рука не схватила по привычке.

В воздухе пахнет сухой корой и каменной пылью. Когда наклоняюсь ниже, нос цепляет ещё один запах — сырой, глухой: это грибы, даже без огня. Он липнет к нёбу и сразу делает слюну густой.

На секунду вспоминаю кабинет: книжная пыль, мел, чужие духи в коридоре. Там я мог говорить часами — про войны, реформы, заговоры — и максимум рисковал тем, что один мальчишка снова забудет тетрадь. Здесь мой “урок” — отличить еду от яда и сделать это молча.

Катя достаёт огниво — небольшой, увесистый инструмент, который выглядит старым и надёжным. Она выбирает ветки одну за другой: ломает, слушает треск. Если звук сухой и хрупкий — оставляет. Если древесина гнётся и “тянется” — бросает в сторону. Я замечаю, что она берёт не самые толстые и не самые тонкие. Средние. Те, что схватятся и дадут жар, а не только дым.

Я слежу за её руками так внимательно, что у меня начинает болеть затылок. Она укладывает трут — сухой мох и крошку коры — так, чтобы воздух проходил свободно. Движения у неё быстрые, но без суеты, сразу видно, что она делала это сотни раз и каждый раз понимала цену ошибки.

Кремень ложится в ладонь уверенно. Скрежет металла о камень режет слух. Искры вспыхивают короткими точками и гаснут, пока одна не цепляется за мох.

Огонёк появляется тонкой рыжей точкой. Он слабый, упрямый, живой. Катя прикрывает его ладонями и подаёт воздух коротко, порциями. Пламя поднимается, и тепло касается лица — сначала едва, потом увереннее. Плечи начинают опускаться, и я понимаю, что держал их поднятыми, как щит, весь день.

Она даже не смотрит на меня, но я всё равно ловлю эту странную мысль: если бы она была учителем, у неё бы дети сидели тихо. Не из страха. Из понимания, что лучше слушать.

— Теперь грибы, — говорит Катя и достаёт нож. Лезвие зазубренное, рабочее, без украшений.

Она берёт один гриб, осматривает со всех сторон. Поворачивает к свету. Чуть нажимает на шляпку, проверяя плотность. В этом есть что-то личное, почти неприятное: как проверяют товар на рынке. Как оценивают, стоит ли доверять.

Я не отрываю взгляда. Катя поддевает тонкую кожицу со шляпки кончиком ножа и снимает её одним движением. Отделяет ножку. Срез делает чистый, без рваных краёв. Потом быстро проводит лезвием по внутренней стороне, смотрит на цвет.

— Запоминай, — бросает она. — Если внутри темнеет или пахнет кисло — выбрасывай.

Я киваю. Слова застревают в горле: от тепла стало легче, но голод от этого только яснее. Он давит изнутри, сжимает, превращает мысли в короткие команды.

Катя режет грибы тонко, почти прозрачно. Ломтики ложатся на камень, влажные и холодные, и подсыхают прямо на воздухе. Я ловлю себя на том, что снова думаю, как на уроке: “процесс, последовательность, техника”. Только в школе техника нужна, чтобы сдать экзамен. Здесь — чтобы не умереть.

Когда огонь разгорается, наполняя углубление тёплым треском, Катя выбирает несколько плоских камней. Осматривает каждый: стучит костяшками, прислушивается. Один откладывает — на нём тонкая трещина. Я вспоминаю: нагретый камень с трещиной может лопнуть. Тут даже “посуда” способна стать ловушкой.

— Импровизированная печь, — говорит она, выкладывая камни полукругом. — Жар ровнее. И дыма меньше.

Я помогаю. Камни тяжёлые, шероховатые, обдирают кожу на пальцах. Когда мы придвигаем их ближе к огню, от них идёт сухое тепло — пахнет нагретой породой, как от асфальта летом.

Ломтики грибов ложатся на горячую поверхность и шипят. Поднимается тонкий пар. Запах меняется быстро: сырость и земля уходят, появляется плотная тёплая нота — жареный орех, хлебная корка. Дымок едва ощутим, но он есть; он цепляется за нёбо и сразу делает рот сухим.

Катя переворачивает ломтики тонкими палочками. Палочки она подготовила заранее: обломала сухую ветку по дороге, заострила кончик ножом. Даже для палочек у неё есть “правильно”.

Я сглатываю слюну и понимаю, что тело перестало притворяться. Голод, накопившийся с прошлого вечера, сидит внутри жёстким комом и давит так, что становится трудно держать лицо. Я гнал от себя мысли о еде всю дорогу, но организм всё равно вёл счёт времени. Сейчас, когда пошёл запах, этот счёт становится громким.

Катя смотрит на меня одним коротким взглядом. Скорее с проверкой: справишься, не сорвёшься, не полезешь сырым. И мне вдруг хочется не опозориться перед ней. Глупое чувство. Я бы посмеялся над собой в другой жизни. Здесь смех застревает.

— Почти готово, — говорит Катя. — Только не торопись. Спешка здесь заканчивается одинаково.

Я улыбаюсь — сухо, но искренне:

— Прямо как у Цезаря с его “пришёл, увидел, победил”. Только если бы он так же шёл на грибы… Рим мог не дождаться “победил”.

Катя поднимает бровь. В глазах мелькает быстрая, как вспышка улыбка. От неё мне становится странно спокойно, и я тут же злюсь на себя за эту реакцию.

— Лучше вспоминай осторожность Ганнибала, — говорит она. — Он хотя бы понимал, что скорость не спасает от холода и голода.

Она делит грибы на две части быстро и ровно. Привычка считать ресурс видна в каждом движении. Протягивает мне мою порцию. Я принимаю её и чувствую, как пересохло во рту от предвкушения.

— Спасибо.

Катя на секунду задерживает на мне взгляд, и я ловлю себя на том, что выпрямляюсь. Как ученик перед учителем. Как человек перед тем, от кого зависит, будет ли у тебя завтра.