Алый Гибискус

Пролог

Имение «Кристальный ручей», Сайденхэм, Лондон, 1848 год

Пузатые, тяжёлые, будто налитые свинцом, тучи медленно ползли над холмами Сайденхэма. Была поздняя осень, и сырой ветер обрывал последние листья с платанов. Те, сорвавшись, обессиленные, падали на мокрые дорожки сада. В тот день дождь хлестал в высокие окна старинного трёхэтажного дома с такой яростью, что в переплётах оконных рам дрожали стёкла. В каминной трубе, словно голодная адская тварь, выл сквозняк.

На третьем этаже поместья «Кристальный ручей», в кабинете сэра Горация Торндайка, стоял густой, будто осязаемый полумрак. Газовые рожки, проведённые в дом ещё при покойном сэре Ричарде-Огастесе Торндайке, отце сэра Горация, горели неровно, распространяя слабый запах серы. На каминной полке стояла миниатюра женщины — бледной, улыбающейся, с упрямым подбородком.

Огонь в камине потрескивал, отражаясь в огромном зеркале в золочёной раме. Пламя то высоко взлетало, то осыпалось искрами. Казалось, оно готовилось внимать словам, которые скоро произнесут мужчина и женщина, находившиеся тут.

Стены, обитые тёмно-бордовым бархатом с золотым тиснением, персидский ковёр, тяжёлый комод красного дерева — всё в этой комнате свидетельствовало о былом величии рода Торндайков. Однако внимательный взгляд уловил бы в этом великолепии некую усталость. От прежнего богатства и величия старинного рода осталась только память, взиравшая со стен глазами давно почивших предков. Генеалогическое дерево, составленное из портретов пяти поколений Торндайков, занимало всю стену и являлось предметом особой гордости сэра Горация. Впрочем, больше ему гордиться было особенно нечем — он сам с усердием проматывал богатства, накопленные предыдущими поколениями, не добавив к ним и ломаного пенни.

Сэр Гораций не отличался выдающимся ростом и могучим телосложением, но цилиндр и безукоризненно сидящий чёрный сюртук придавали его фигуре некоторой величавости. Даже в собственном кабинете он не снимал цилиндра — словно без него его достоинство могло осыпаться, как штукатурка с фасада его родового имения. Седые волосы были тщательно приглажены, воротник застёгнут до последней пуговицы. Лишь дрожь в тонких пальцах выдавала силу овладевшего им волнения.

Перед ним стояла его дочь.

Эванджелин — хрупкая, тонкая, словно надломленная ветвь, — казалась почти девочкой, если бы не тень, лежавшая на её лице. Её платье, некогда нарядное, теперь выцвело и было аккуратно заштопано. Из строгой причёски выбились пряди тёмных волос. Она держалась прямо, но усталость последних лет оставила на ней свой след. Уже пару лет она старательно скрывала бедность, но всё же не продавая семейных ценностей — ни картин, ни серебра, ни фарфора.

У её юбки стоял ребёнок — мальчик лет двух, худенький, в матросском костюмчике, давно ставшем тесным. Его огромные синие глаза смотрели слишком серьёзно для такого возраста. Он не плакал — лишь переводил взгляд с деда на мать.

И вот тишину комнаты буквально разорвал громкий звук — старик Торндайк с неожиданной в таком тщедушном теле силой ударил Эванджелин по щеке. Его глаза гневно сверкали.

— Я думал, что вырастил свою дочь порядочной, а она оказалась — продажной девкой! Я вернулся из дальней поездки — и что вижу: выродка, бастарда? — он кивнул в сторону двухлетнего мальчика со слишком взрослыми ярко-синими глазами. Ребёнок жался к матери, но испуга на его пытливом личике не было.

Эванджелин вздёрнула подбородок и бросила старику яростно:

— Я уже давно совершеннолетняя и могу сама решать свою судьбу, а вы, папенька, если так переживали за репутацию семьи, могли бы не бросать нас с матерью в момент, когда мы остро нуждались. Нам пришлось принять помощь совершенно чужого человека. Он был столь бескорыстен и столь хорош собой, а я пребывала в таком отчаянии — ведь матушка уже кашляла кровью! — что любовь к нему стала единственной отдушиной для меня.

— Эванджелин, побойся бога! Как ты смеешь рассказывать подобные мерзости своему отцу?! — возмутился сэр Гораций.

— Мерзости?! Чувства вашей дочери — мерзость?! — её голос наполнился гневом, а глаза — злыми слезами.

Старик смерил её презрительным взглядом: несмотря на свой небольшой рост, выглядел он весьма внушительно и весь его чопорный вид вызывал почтение.

— Будь ты замужем — я бы и слова не сказал. Но благодетель твой оказался человеком редкой чести: обрюхатил дочь джентльмена и исчез. Хорош помощничек, ничего не скажешь!..

— Вы не знаете, что он за человек! — Эванджелин трясло от ярости: как он мог говорить такие гадости про Адама?… — Он… он…

— Он — пшик! Мерзавец без чести и совести! — чеканя слоги, проговорил сэр Гораций — Но это и лучше… О нём никто не знает, кроме твоей мамаши, которую прибрал Господь. Поэтому мы избавимся от этого позора Торндайков, — изогнутым подагрой пальцем он ткнул в мальчика, — среди которых отродясь не было бастардов. Поэтому отдадим его… в приют. А тебя — снова на ярмарку невест. Ты ещё в самом цвету, а финансовое положение наше таково, что поправить его можно только удачным браком.

Эти слова заставили женщину сначала побледнеть, потом её светлая кожа пошла некрасивыми красными пятнами. Эванджелин наклонилась, обняла сына, поцеловала его, а потом, гордо выпрямившись и сверкая глазами, проговорила:

— Кажется, вы не слышали меня, отец! Мне уже двадцать пять! Я — немаленькая! Я сама решу, когда и за кого мне выходить замуж, и уж точно не позволю никому прикоснуться к моему ребёнку!

Она говорила, а внутри всё сжалось от стыда и ужаса. Нет, отец, разумеется, не был прав. Но мир, к которому он принадлежал, действительно клеймил таких детей, как её славный Ричард, шептался за их спинами, закрывал перед ними двери… Она вспомнила Адама — его синие глаза, как у её сына теперь, его нежный голос, когда он обещал вернуться, но… так и не вернулся. А малыш остался, и она будет жить ради него. Не позволит, чтобы Ричард вырос без отца и без имени, сиротой которого стыдятся. Она скорее умрёт, чем отдаст его чужим людям.