Алый колос. Проклятие

Глава 5

Я почти не помню остаток ночи. Иду, делаю что-то невпопад, будто омороченная. Смутно прорезаются вспышки памяти: вот бабушка заплетает мне косы, льет на руки какой-то отвар, что-то шепчет. А вот Агнеша обнимает за талию и уводит спать.

Просыпаюсь от ропота за стеной и громкого, грозного голоса веды. Мало еще соображая спросонья, влезаю в платье, запахиваю плащ, по привычке прикрываю голову капюшоном.

Сестрица, ясное дело, все еще спит. Пока за пятку не цапнешь, хоть тур горный у нее под ухом кричи – не проснется.

Натягиваю на ноги кожаные башмаки – с утра уже на улице холодно, впору скоро сапоги доставать. Смазать их только нужно будет – кожа небось за год свалялась.

Из нашей избы выхожу в разгар скандала. Едва успеваю пригнуться от яблока с гнилым боком. Плод ударяется о стену дома за спиной, остается там неопрятными гнилостно-коричневыми пятнами. Кажется, что кричит каждый из односельчан. Бабушка успевает отвечать каждому, все больше повышая голос.

– У меня с утра теленок о трех ногах народился у коровы! А почему все?

Тетка Аграфена, видимо, хотела услышать не то, что ответила ей бабуля.

– Потому что дура ты, Глашка! Я говорила тебе скотину у озера чудовского не пасти? Говорила! А ты мне все одно заладила: “Там трава свежая, зеленая, да и много ее. Русалки ж скот не держат, мяса коровьего не едят. Что может приключиться?”

– Ну так и на своем стою! – тетка горделиво выпятила вперед свои выдающиеся телеса, – Че водяницы корове сделали-то? Чай не паренек пригожий!

– Дурой была, дурой и помрешь! Русалки – они ж каверзный народ. Пошутковать все над людьми хотят. Что нам с их шуток не смешно – это другое дело.

– Да погодь ты, Аграфена! – басит мельник, – Мне недели две назад еще крысы четыре мешка зерна сожрали! Я из чего молоть муку буду?

– Так ты ж, мордофиля, мне говорил, что у тебя кот всех вредителей перегрыз! Хвастался, что охотник такой. А на то, что кикиморы и бесята из леса шуткуют мне такое ответил, что пред людьми вспомнить совестно! – бабушка зыркнула на меня сурово: иди в дом, мол.

Я не смогла переступить через любопытство и не услышать с чего начался такой шум. Сыпала зерно курам, а слух и напрягать не нужно было – на всю деревню кричали.

– Вы скотину и зерна жалеете! А мне кто сына вернет! Встала с утра, а дите в зыбке мертвое лежит! – стоявшая чуть поодаль от тетки Аграфены, Марфа разревелась. Мне жену охотника всегда жалко было: муж у нее человек грубый. Не пьет, что редко за деревенским мужиком случается, но слова ласкового не допросишься, а кулаки пускать в ход всегда любил.

Знаю, что все меня Лешачихой кличут и гадости говорят Якобы мамка под лешего легла, потому и родила в лесу. Дите свое хозяин лесной увидеть захотел, прежде чем отпускать к людям. Вот только сердце от горя материнского сжалось у “нечисти”: долго не получался у Марфы ребятенок-то.

Тянусь к жене охотника обнять, отвара успокоительного предложить. К веде же пришли, а все понимают, что мне следующей быть. Зла под взором бабушки я точно никакого не сделаю, даже если лихом лесным считают.

Марфа отшатывается от меня, будто я моровую хворь подхватила. Глаза на пол-лица стали, и страх в них животный, будто в силках зверек запутался.

– Убери, Веда, проклятую с глаз людских! Не доводи до греха! – раздается громкий голос старосты деревни Игната.

– Нет, вы видели: она и ее извести хотела за ребенком вслед! – вперед толпы вышла, опираясь на клюку, бабка Вера. Тело ходуном ходит. В чем дух-то теплится? Смотрит так, будто благодаря ненависти и злости еще жива.

– Я те сказала, Верка, на пороге моего дома не появляться! – взвивается змеей, чье логово потревожили, бабушка.

– Да тьфу! Тьфу на дом твой и на девок трижды тьфу! Одну такой воспитала, что пробы на ней негде ставить! Обучила на мужиков морок напускать! Как увидит кто, так сразу слюни до пупа пускает!

Я начинаю жалеть о том, что не послушалась бабушку. Толпа напирает, отрезает меня от калитки закутка с курами. Я не настолько еще напугана, чтобы перемахнуть через невысокий забор, но сейчас, видимо, главная склочница деревни и за меня примется.

– Дык я может тоже мимо твоих слив, Верка, иду и слюни до пупа пускаю! Но в сад твой через забор не лезу. И не потому что не по летам. Думать головой надо, а не корнем! – отрезает бабуля, делая шаг вперед. Толпа, будто повинуясь ей, отступает также на шаг, но не расходится под тяжелым взглядом веды.

– А Лиска с рождения проклятая! Отец-то ее на заработках в городе был, когда мать брюхатой стала. Кто помог-то, коли не лешак? А потом дите приголубить решил, полюбоваться на дочку. Разве ж у девки приличной волосы такого цвета бывают?

Я стыдливо опускаю глаза, будто сама волосы не понять чем красила. Красавицами считаются девицы, у которых косы золотые. С темными волосами кто, так тот характером или фигурой женихов манят, а я… Нету в ближайших деревнях никого с такими волосами. Глаза у кого если и зеленые, то как водица болотная, с серой примесью. У меня же изумрудами проклятущими горят.

Видала камешки эти дитем еще на украшениях. Ювелир из городища тогда в края наши пожаловал, в горах наших самоцветы искать..

– Чтоб тебе языком собственным подавиться, карга старая! Лиска вообще раньше срока родилась! Я говорила в лес матери ее не ходить, но молодые разве старших когда слушают? Малины ей, видишь ли, захотелось! Все? Еще кто чего про внучку мою сказать хочет?!

Грозный взгляд веды должен оторопь вызывать, инеем морозным покрывать тело и душу. Бежать и прятаться хочется, когда сила древняя в голосе звенит, на кончиках пальцев потрескивает. Бабушка стала, казалось, выше. Седые брови нахмурились, сошлись на переносице. Сейчас она напоминала не добрую веду, помогающую людям, а злую хозяйку болот из сказок.

– Всё! – перекрикивает деревенских Игнат. Поднимает руку, требуя тишины, на поднявшийся было ропот. Я не успеваю выдохнуть спокойно, как староста добавляет, – Всей деревней решили, Ведара. Ты против всех не пойдешь! Изгоняем из деревни Леську! Виновата али нет – не знаю, но беду на деревню проклятьем навлечет. Мы не звери – три дня на сборы даем. Но ежели за то время не управитесь…