Алый колос. Проклятие

Глава 7

– Ты ополоумела, что ли, дуреха?! – бабушка встретила просьбу сестры руки в бока уперев, глазами сверкая.

– Меня же сразу в змеиную яму. Не чиста, еще и с дитем от другого, – глаза Агнеши наполнились слезами. Вот веда только так зла, что и внимания на слезы не обратила.

– Неча было ноги раньше времени раздвигать! А Лиску по головке погладят за то, что она подмену свершила? Или ты решила меня подговорить, чтоб оморочены те были, кто ее видит? Чтоб за тебя все принимали?!

Сестра неловко ерзает на лавке. Судя по всему, именно это хотела предложить, но, увидев стальной блеск в глазах бабушки, передумала.

– Ей все равно в деревне не жить, а в лесу сколько пробудет-то? Холода скоро!

Правду говорит, вот только больно сердцу в груди. Будто разбухло и внутри не помещается. Одно дело лешачихой и отщепенцем у деревенских быть, другое – у сестры родной.

– А ты, стало быть, о крови родной заботишься? Чтоб, значит, не холод ее прибил, а сразу, как подмену уличат, на месте? Реветь будешь – я сама тебя за косы в палаты князя потащу!

Слезы сестрицы чудесным образом высыхают почти сразу же. Она выглядит сейчас скорее рассерженной и обиженной, чем грустной. На нас с бабулей смотрит волком раненым, руки на груди скрестила.

– Мне тебе дар передавать прикажешь?! Я зачем Леську столько лет учила наговорам, травки различать, как с нечистиками разговаривать? Я твоего Егора со сватами не вижу! Да коли даже девчонка народится, то с пестованием твоим она мне на кой?! У озера прихорашиваться будет как только с зыбки выберется.

Я опускаю голову, стараясь не показать как на сердце тяжко. Никто не горюет о том, что я уйду из родной избы. Ссорятся, будто ломоть хлеба делят. Каждой я для какой-то своей цели нужна.

Есть на свете человек, который просто полюбит? За то, что я есть на свете? Как в снах моих, когда во взгляде ночного гостя любовь, нежность, верность светятся? Буду ли когда улыбку вызывать и слова благие потому видом одним своим?

Права Агнеша: нет мне места в деревне. Соседи и до гадания меня не любили, а теперь уж – и подавно. Каждый как хочет легенду трактует, “Алым колосом” прозвали. Кто смерть в проклятии для меня видит, кто для деревни год непростой.

– Ссориться не нужно, – говорю, и сама себе не верю. Страшно так, что дыхание перехватывает, в горле першит, будто топлю печку по-черному. Бабушку подставлять с мороком точно не буду. Казнят – сама виновата. В лесах наших зимой выжить невозможно – холодно слишком. В ближайших деревнях мне места нет – слухи по округе быстро разносятся.

Перешедшие, чтоб соседи не подслушали, на злой шепот родичи, замолкают на полуслове.

– Удумала-то чего?! – всплескивает руками бабуля, – Тебе жизнь твоя, Лисена, надоела?!

По сердцу царапает ласковым “Лисена”. Так отец звал, пока его лес не забрал. Даже тела не нашли.

После смерти мамы не помню, чтобы он хоть раз еще улыбнулся, но дочку младшую никогда в смерти супружницы любимой не винил. Частенько сажал нас на колени, по головам гладил, учил, что с сестрой мы вдвоем друг у друга после смерти его и бабушки останемся.

– Не надо “Лисеной”, – прошу чуть слышно. В памяти всплывают теплые воспоминания прошлого. Объятия отца, наставления бабушки, каверзы наши с Агнешкой и парнями местными.. Понимаю, что стоит дать слабину и затеряться с них, уйти не смогу. А не смогу коли, то дальше куда? Не хочу от холода в чаще лесной умирать!

– Ты из-за колоса того, что ли? Да объясню я этим дурням, что тебе только непросто придется. Это для гадающего только неприятное предзнаменование-то! Препятствия на пути, соблазны, люди злые. Говорят, что смерти в лицо заглянешь, но так заглянуть и выжить можно, коли воля крепка. А у тебя крепка, внучка! Не будет князь Нави с безвольной дел иметь.

– Не надо, – прошу второй раз мягко, – Решила я уже. Ты сама знаешь, что людские сплетни как тартыги над бражкой вьются. Сколько не отгоняй, новые придут. А наряд княгиня подвенечный дала, в нем сказала в палаты явиться.

– И что с того? – интересуется уныло бабуля. Меня переубедить не пытается. Знает, что это бесполезно. Да и не может ничего лучшего предложить-то.

– А то, что княжной на закате, видать, сделать хотят. Помнишь, отец рассказывал о таком обычае городском? Мол, солнышко спать ложится вместе с молодыми, приплод скорый ожидать будут. Ну, я точно не помню. Но так, кажется, как-то.

– К ночи нечисть вся в Явь приходит, а они обряд свадебный делать собрались?! Не по-людски это. Да у городских приметы свои... Так посветлу в лицо-то тебя узнают, Леся! Не похожа на сестру ты совсем!

– А ты думаешь, что меня княгиня за белы рученьки в палаты свои введет и будет пряниками потчевать? – грустно усмехаюсь, делаю знак сестре, чтобы одеться помогла. Завязок на наряде столько, что разобраться надобно как, что и куда что связывается.

– Не разберу что сказать-то мне хочешь. Прямо говори, не борогозь! У Агнешки научилась?! – бабушка рассеянно перебирает свисающие с ее волос кольца. Обычно веду успокаивает то, как те звенят, касаясь друг друга, но сейчас скорее по привычке их теребит, да пальцы дрожащие успокоить.

– Судя по тому, что третья супружница у князя погибает, не особо с ними нянчатся-то. Померла одна, так горе – не беда! Мы еще одну найдем! Ты Власту видела: она выбор сделала свой, и больше ни разу на Агну не взглянула. Неужто думаешь, что до свадебного обряда собой девку простую из деревни почтит?

– Ну, ну, – бабушка выглядит уже более довольной, на слова мои кивает, – Да и наряд подвенечный у невесты лицо завсегда скрывает. Не должно в день свадьбы никому в глаза, кроме жениха, смотреть. У нас-то на тот обычай рукой машут. Девка напоследок по дому ничего делать не будет, что ли? А вот к купцу богатому меня на свадьбу дочки его в село соседнее звали…

“Селом” та деревенька именуется лишь потому, что там храм тот самый купец отгрохал. Жрицы приезжали, давно еще, грамоте детей учить. Агна ленилась все больше, а я читать и писать тогда научилась.