Алый колос. Проклятие

Глава 13

И этого мужчину все девки наши красавцем писаным звали и вздыхали, словно березки тонкие на ветру?! Нет, да ерунда какая-то! Описывали князя как юношу тонкого, звонкого, да удалого. Кудри золотые по плечам вились, глаза васильковые добро да задорно глядят. До девок охоч был только, да никого не насильничал, не принуждал.

Первый раз Яромир через деревню проезжал как жену молодую схоронил. На охоту по нашим лесам отправился. Ох, девки и вздыхали все потом по подаркам княжеским да словам его ласковым. Бабушка губы только поджимала: тело жены не остыло еще, а он на гулянки отправился. Не по-людски это!

Второй раз был в наших краях с войском, на войну шел. Вновь вздохи по деревне, только и разговоров было как князь молодой возмужал. Сравнивать мне не с чем было: первый раз по поручению бабушки травы в лесу собирала, второй – с русалочьим народом дела вела, да Полозу после представлялась как наследница веды.

Но на стройного юношу, мальчика почти точно не похож. Вон, борода уже колом стоять будет скоро, коли не побреется. А пока щетина на щеках светлая, вот-вот в бороду перейдет. В руках сила видна, а про грудь такую бабы наши говорят “бельё стирать можно”. Мужиков с такой статью-то правда не припомню, кроме Егора и отца его. Так они – кузнецы, работа тяжелая. Не мудрено как воины выглядеть.

На смешливого да приветливого похож как я на красивую да бойкую, то есть никак. Глаз щурит, говорит зло, громко, отрывисто. Кажется, что в любую минуту готов мне сам голову оторвать. До змеиной ямы, если что, я точно не доживу.

– Ты – князь?! – знаю, что должна была поклониться, встретить приветливо, глаз не поднимать, смиренной, спокойной да послушной быть. Но как будешь-то, когда он меня такой видал, что только бабуля, да сестрица в баньке. Да и не похож на князя-то! Князь – красавец писаный! Каждому в нашем крае известно, кого не спроси.

“После войны затворником стал, – раздается в моей голове голос Игната, – Лицо ему, говорят, иссекли сильно”.

Не сказала бы, что сильно-то. Хотя красавцем больше князю не быть для девиц молодых. И дело не в шрамах, не в бельме даже. Глядит страшно, брови хмурит, будто не молодой правитель передо мной, а средних лет мужик. Нелюдимый, грубый, угрюмый.

У нас дед Савелий у леса живет. Бирюком его все называют. Много лет назад вся семья его в избе погорела, сам едва выжил. Когда из лесу иду, всегда ягодами да грибами с неприветливым старцем делюсь. И он каждый раз таким же взглядом, как муж мой любезный, меня награждает.

– А что, не похож?

Когда с Полозом говорила, яда столько в его словах не было. И не отойдешь же, не спрячешься. Синяк на подбородке будет, как в него вцепился!

– Да и ты, женка моя, от рассказанного мне отличаешься. Не вижу я что-то кожи нежной, белой, золота волос, глаз голубых, да форм женских, приятных.

Прежде чем ответить успеваю, князь убирает руку от моего лица. брезгливо трет пальцы, будто запачкался. Не иначе манеру у матери своей взял.

Я предпочла бы видеть перед собой ночную личину Яромира. Тот лисичку пожалел, едой с ней поделился, телом своим отогрел, слова не сказал злого. Сейчас же так себя ставит, будто с кикиморой болотной общается. Не прошу я любви, слов ласковых, но должно хоть уважение меж супругами быть.

– Аль немая еще? Язык проглотила?

Сцепляю крепче зубы. Если не отвечать, то отстанут быстрее. Огрызалась деревенским в ответ, было дело. И что? Лишь только больше травить стали! Лучше отмалчиваться, да взгляд прятать.

Еще не до конца уснувшая лисица будто царапает острой лапкой нутро, ворчит требовательно. Это в деревне, Леська, ты могла идти, глаза в пол опустив. Там тебе никто сделать бы не посмел ничего. Каждый из жителей верит, что бабушка со свету сжить за внучку может.

Да только веда, ежели ворожбу злую невинному учинит, Чернобогу служить станет. В тиски душу ее темный властитель закует, покоя ни в Яви ни в Нави не даст. Цена за зло страшная. Но каждый верит в то, что хочет, даже если от истины думы те далеки.

– Не понимаю о чем ты, господин, – смотрю спокойно, с места не двигаясь. Не даю даже вздохом понять как сердце во мне колотится, как слюна во рту пересохла, будто день по жаре шла. Каменею от взгляда этого злого, властного. Внутри все от него коркой льда покрывается, переворачивается. Но я с бабушкой на погост ходила, упырей усмирять. Пусть смотрела и не лезла под ноги больше, но все же…

– Не иначе как похудела с горя за один день-то? Волосы перекрасила, а с глазами что? Белены отвар если закапать, потемнеют они, говорят. Ты ряской да тиной болотной не побрезговала?

Сперва сестрица мне выбора не оставила, потом бабушка и не отговаривала толком, затем как кобылу на базар привели, в подвал холодный кинули. В ночи чуть оборотень не сожрал, а теперь еще в соблазнении чистого, невинного как дитя, князя обвиняют. При сем не забывают упомянуть, что на жабе бы лучше князь тот женился.

– Помню хотя бы, что нас на закате вчера в храме мужем и женой сделали, – говорю, голову в плечи втягивая. Сама от себя такого не ожидала, но столь терпела, что как лисичка уже огрызаюсь.

– Я тебя не про обряд спрашиваю, – цедит слова, будто пиво в летний день, дражайший супружник, – Спрашиваю только как посмела на место той дуры себя поставить, которой я не являться приказал?!

Яростный взгляд встречается с моим, полным изумления. Когда это приказывал кому к нему не являться?! Агнеше и собраться как следует не дали: вынь, да положь невесту сразу же!

Слово “дура” вызывает всплеск злости внутри. Сама могу сколько угодно слова горячие, злые терпеть, но сестрицу родную в обиду не дам! Где-то метла была у входа, кажется. Когда в подвал тащили, ее приметила рядом с кадкой с гнилыми яблоками.

Мои крамольные мысли не успевают обратиться реальностью. В замке поворачивается ключ, заставив нас двоих обернуться к распахнувшейся двери.

____________________________________________________