Алый колос. Проклятие

Глава 16

Горло перехватывает спазмом, а тело вновь леденеет. Как можно, что в виде волколака не боюсь его совсем, а сейчас сквозь кровать к Чернобогу провалиться готова?

– Не понравился? – кажется, что воздух вокруг звенит от его вопроса. Не от слов, ледяными осколками застывших, а скорее от боли, сквозь ярость и яд прорывающейся.

– Любой бы не понравилось, когда в подвал кинули и к ответу принуждают, – сердце девичье стучит, будто с мальчишками соседними на краю обрыва стою и спорю кто первый разбежится и в озеро прыгнет. Синяк ноет под крепкой, почти стальной хваткой.

– То есть устраивает тебя, девица, что муж у тебя красавец писаный?

Где я оскорбила его, что о лице своем князь так печется? Завсегда боевые шрамы почет и уважение мужчине приносили. Супружник же будто себя ненавидит за что-то. А на мне злобу свою срывает, которая глаза застит.

– Не мне, княже, про красу у супруга печься, – только крепче зубы сцепляю, когда тот руки за голову мне заламывает. Могла – лисой бы уже из-под него выскользнула, но не контролирую обращения-то. Да и так часто не могу оборачиваться.

– Яр, – рычит мне в лицо друг любезный, да так, что морщусь, когда слюни летящие на лицо попадают. Смешно всегда было, когда люди злятся так, что в буквальном смысле слюной брызжут.

– Имя как никому тебе подходит, – понимаю, что ляпнула не то что-то, когда в единственном глазу оборотня вспыхивает не просто злость, а жажда убийства.

Скулю лисой с подбитой лапкой, когда князь резко дергает полы моей срамной рубашки. Пытаюсь ногами достать туда, куда приятели детских игр бить советовали, если мужик тебя в углу зажимает. Ощущение такое, что печку каменную пнуть пытаюсь.

– Характер, говоришь, женушка, я свой показываю?

Пытаюсь закрыть бесстыдно открытую на обозрение грудь, но как, ежели изверг тот руки до сих пор над головой держит?!

– Я еще не начинал? – Яромир опускает голову и шепчет мне прямо в ухо. Жарко, четко разграничивая каждое слово. Замираю под ним столпом соляным, даже обрядовые слова, помощь богов призывающие, забыв.

Мужская рука медленно и нагло скользит сперва по талии, потом по бедру. Откатившись на бок, мой мучитель хищно улыбается и сует руки туда, куда приличным людям никак не пристало.

И откуда силы-то взялись? Взбрыкиваю норовистой, молодой кобылкой. Чертова рубашка в ногах путается, чуть не падаю через нее, прыгая с кровати. Подсвечник витой, красоты неписанной со столика рядом с кроватью схватила, да вперед себя выставила.

Плевать сейчас на то, что не прикрыта. Это чего удумал-то?!

– Интересно ты как супруга в спальне встречаешь, – говорит, а сам улыбается как Полоз на змеиных свадьбах. В том году идти пришлось. Тьфу ты, пропасть! Пусть и змеи вокруг были, не люди, а все же… Глаза куда девать не знала, да мешочек с полынью все в руках теребила.

Князь Нави хотя бы словами красивыми сыпал, руки целовал, да богатства сулил. На хвост полыни насыпать пришлось, чтоб угомонился.

Проклятые полыни боятся? Мешочек из дома я в ящик стола положила, да в сборе нет ее, кажется. Прав он: жена должна мужа привечать, да ласковой с ним быть. Но представлю только как руки его к кровати прижимают, так плакать или наотмашь подсвечником бить хочется.

– С утра на меня, князь, еще не налюбовался?

Обойдется! Яром его еще звать! Где скромность и страхи все твои, Лесюшка? Да сгинули в подвале холодном!

Тут же не будешь бороться, заморят холодом или голодом, снасильничают, ниже грязи под ногами считать будут.

Не нужна я князю? Отлично! Жениться не хочет? Тем лучше! Может и смогу с ним договориться? Пусть себе живет один в палатах, на слуг рычит да скалится. Не обязательно мужу с женой быть, коли друг другу на глаза показываться не хотят. Буду той ведой, которая делом увлечена, силы на семью не тратит.

– Не налюбовался, – и говорит так, будто не издевается. Глаз бесстыжий по телу моему бегает. Будто интересное в костях моих что нашел! Вот охальник!

– Жениться, говоришь, не хотел? – не отпускаю подсвечник, держу его перед собой будто ухват, словно горшок в печку поставить хочу.

Синий огонек смотрит на меня на мигая. Он еще говорил, что из меня слова тянуть надо, а сам-то?!

– Удумала что, дорогая супруга?

Удумала, конечно! Мне к деревенским надо! Не посмеет никто меня тронуть, когда я княжной стала. Главное теперь отпустить меня уговорить. Сила ведовская манит, по русалкам скучаю, пальцы ломит от желания зелье смешать.

– Ты жениться не хотел, князь, но женился однако же?

Снова он взглядом меня убить пытается. Брови хмурит, свысока смотрит, как матушка его.

– Так не хочешь ежели, то домой меня отпусти. И тебе хорошо: второй раз не женишься при живой супруге, и я делом семейным займусь. Всем хорошо будет.

Довольно киваю сама себе: хорошо ты, лисица, придумала! Карачуну княжну не отправят, а что не по-людски с мужем живу… Веды завсегда у народа странными считаются, ненормальными. Я и так семя лешачье, кто думал, что у меня муж красавец и деток пяток будет?!

– Нет

Подсвечник дрожит в судорожно сжатых пальцах. Настолько это “нет” огорчило и возмутило, что о наготе своей забыла даже.

– Почему?!

Ему я на что?! Поиздеваться решил за то, что сестрицу подменила? Силой боги обидели, меня и лупить и принуждать ко всему можно? Понял, что дух мой не крепок и сломит быстро его?

– Где ты видала, чтобы красивых девок домой отпускали? А ты и жена еще перед богами. Нет уж. В себя приходи, ерунду из рыжей головки выброси, – медленно супруг поднимается с кровати, склоняет голову к плечу, смотрит на меня внимательно, – Огонь – баба!

Прежде чем успеваю хоть мысли выстроить, чтобы те друг на друга не наталкивались, черт этот ухмыляется и дверью хлопает, меня одну в комнате оставляя.

Кто красивая девка? У него после полнолуния ум за разум заходит, что ли?! С утра еще чуть ли не уродом называл!