Алый колос. Проклятие

Глава 17

– Я первую княжну не застала, – разочарованно вздыхает мне в волосы Дарена. Ежели от князя я только ехидцу да намеки странные получаю, то с другими о супружнике поговорю.

– Не застала, конечно, – соглашаюсь я, – Мала ты тогда была совсем. Говорят, что лихорадка унесла. Князь тогда постарше тебя чуть был.

Не “чуть” положим, а почти вдвое старше, но Дарья надувается от гордости: взрослой признали.

– Кто давно княгине служит, говаривали, что дочерью княжна была владыки северного. Тот обвинил князя нашего, что отравили дочурку-то. Собачилась, рассказывали, молодые так, что камни чуть с палат не вылетали.

Я киваю, дивясь как ловко девочка мне косы плетет. Укладывает на голове, прижимает какими-то штуками диковинными, железными.

– Волосы, госпожа, у тебя красивые. Как листья по осени горят, – в голосе Дарены столь неприкрытое восхищение, что я улыбаюсь.

– Первая ты, кто на масть мою не угрюмо смотрит, – хоть и сладостью радость детская в душе отзывается, не могу забыть взор синий. Голос хриплый, низкий, “огнем” который меня называл.

Не могу, потому что боюсь его до потери памяти. Стыдно, но прав Яромир: красавцем ему не быть уже. Тут к веде только идти, та беде поможет, коли сам делами черными рук не запачкал.

Не думаю, что шрамы бабушка вылечить может, но с глазом бы помогла. Было бы зрение более мутным, но от бельма лечила, сама видела. Вот только где князь, а где бабка-знахарка. Кто повыше родом, тот шарлатанами вед обычно считает.

– Почему? Завидуют? Я ни у кого волос таких еще не видала.

– Не любят. Говорят, что ведьма, что костер мне волосы дал, ветки и дерево – тело и пальцы, тина болотная глаза взрастила. А еще что я детей в полнолуние ем, – последнее придумала, положим. Не потерпели бы нечисть такую в деревне. Но как не пошутить над девочкой, когда та от рассказа моего аж рот открыла? Еще и кикиморой хихикаю, руки к моей служанке младой простирая.

Дарена испуганно ладошкой рот прикрывает и подпрыгивает на месте. Смотрит на меня так, словно я не ведьмой ей представилась, а птицей гамаюн иль кем из рода русалочьего.

– Ух ты-ы-ы-ы, – восхищенно тянет ребятенок. Не знаю смешит или греет душу больше ее восхищение. Видно, что спросить хочет правда или нет, что люди болтают, но на месте ерзает и обратно разговор разворачивает.

– За второй княжной Ольга ходила. Мы с ней и другими девицами живем. Все восхищалась, какой та красавицей была. Князя нашего дюже любила. Плетей всыпать могла, если кто про раны его шептался. Говорят, что на свадьбе гости налюбоваться на пару не могли: высокие оба, светловолосые, светлоглазые. Ей как раз срок родин пришел, когда князь с войны вернулся…

Кончится все, скорее всего, печально. Не слышал никто, чтоб ребенок у Яромира от прошлой супруги был. Говорили, что в родах дитя померло сперва, а потом и жена молодая.

– Повитух после родин не видел никто, а чадо странное было какое-то. Вроде и не человек вовсе, – девчушка касается висевшего на тонкой шее плетеного круга, вздыхает облегченно, почувствовав заступничество богов.

У проклятых редко что с приплодом получается. Ужасти всякие бабушка рассказывала: то страшное народится, а бывает как человек вроде, но в утробе умирает. Были страсти такие, что из утробы лезло, плоть материнскую разрывая. Матери всегда почти в родах помирали, а коли нет, то знахарки их потом дурманящими травами отпаивали. Чтоб не помнили о детях ничего. Не выдержит разум ужасов таких! Вот только действовало ли проклятие на плод? Князь-то явно после зачатия проклят был.

– А третьей я прислуживала, бывало. Князя нашего боялась, не перечила. Они сперва по разным концам палат разбежались. Но примирились как-то. Улыбаться друг другу стали, в сад она наконец мужа вытащила, а то он в комнате своей завсегда сидит. Делами не занимается после войны-то. Власта все больше…

Девочка испуганно ойкает и замолкает, понимая. что могла сболтнуть лишнего. Прозвучало так, что правителя она хаит. Успокаивающе поглаживаю ее по золотистым волосам. За оскорбление слова ее не считаю.

– На охоту тоже она князя вытащила? Или без него с егерями поехала?

Чудно княжне с чужими мужиками да без мужа ездить! Неужто так любил ее Яромир, что на свет божий показался?

Девочка опускает глаза и молчит. А потом начинает услужливо и нарочито весело мне различные платья предлагать. Спору нет – красотища, глаз не отвести! Я бы недавно еще смеялась да рукой махала, коль мне сказали бы, что хоть взгляну на одно из них. А тут надеть предлагают!

– Зеленое. А юлишь ты чего, Дарена? Не князь ли сам случай несчастный на охоте подстроил?

Черные мысли в голову лезут. Как не лезть им, если девочка головку опустила, пальцы тонкие дрожат, а сама чуть не плачет.

– Я только что слуги сказывали слышала, которые на крик княжны прибежали, – узкие плечики дрожат, но усилием воли ребенок помогает мне одеться. Что ее так напугало-то? Впору не спрашивать.

– Говорят, что у князь тогда родины свои праздновал… Ну, как “праздновал”... Кто хотел что дарить ему, тот все через княгиню передавал. А княжне нездоровилось что-то, поздравить мужа вечером поздним пошла.

В горле сковывает ледяной коркой, когда мелькает юркой змейкой подозрение. Не говорят девки прямо о днях своих лунных, цветением маков, болезностью да отравлением дела эти называют.

– Полнолуние было? – говорю, и сама голос свой не узнаю. Страшно стало так, что в сравнении гнев князя на меня направленный – цветочки да ягодки на полянке.

– Не знаю, княжна. Слухи все это, – еще ниже служанка голову опускает, – Тех слуг и прогнали-то из дому, чтобы сплетни не распускали.

– Что с княжной молодой случилось? – вижу как девочке плохо, но молчать не могу. Ужас будто волосы на затылке поднимает, дыханье перехватывает, ребра ломает.

– Говаривают, что пол в спальне весь кровью залит был, – дрожь у нас одна на двоих, кажется. Голосок Дарены ломается и дрожит, – Тело княжны молодой вывернуто, сложено неестественно как-то. Над ней князь стоял. А с рук его кровь, теплая еще, стекала.