Алый колос. Проклятие

Глава 18

Дом изумляет величиной, чистотой и светом. Почти во всех комнатах подсолнухи стоят. Девушки мне рассказать успели, что княгиня дюже их любит. С ее красой яркой я бы на розы какие думала. Или какие цветы еще у богачей приняты?

Подсолнухи же – солнца символ, лета уходящего. Он сердце греет, в родные края мысли возвращает. В этих каменных стенах будто и не место ему вовсе. Крынку молока да краюху хлеба рядом с букетом видеть ожидаешь.

Тут же – посуда тонкая, расписанная цветами, зверями лесными, узорами. На вазы одни любоваться можно – на каждой сюжет какой зарисован. На одной Перун молнии держит и хмурится, на другой Ярило землю и людей на ней согревает. У нас в кувшин поставишь какой подсолнушек – и любуешься, а здесь красиво так.

Столы скатертями белыми застелены, лавки все тканью мягкой обиты. Кресла да стулья везде стоят, ковры большие да пушистые.

Полы натерты до блеска. Свечи ввечеру по всему дому горят, да фонари. Окна широкие, днем и так светло. Пахнет выпечкой или смесями травяными, которыми служанки дом окуривают.

Чернавки сперва смутились, когда я на кухню вошла. Перешептывались меж собой, на меня поглядывали. А я стосковаться за полдня успела по суматохе деревенской, по голосу человеческому. Не считать же разговором, как с утра князь пришел. Нарычал на меня только, словно зверь дикий. Странная беседа у нас была.

Может после полнолуния его ломает, похотью горит? Наверное. С чего бы ему лезть ко мне? Я не красавица, очи свои голубые с любовью и скромностью на него поднимающая.

Власта внуков хочет – это я узнала, когда жевала булку. Одуряюще пахнущую сладкими яблоками сдобу мне вручила дородная, управляющая всеми на кухне Любава. Сморщилась повариха: тощая я больно. Тетка посплетничать была не прочь, но вдруг подгоревшим поросем пахнуть стало. Охнула Любава, тряпку схватила и давай помощниц по задам охаживать.

Пыталась осторожно про оборочество князя узнать, так с непониманием слуг столкнулась. Зато частенько слышала, что война с северянами князя подкосила, будто колос в бурю. Уезжал пригожим, смешливым да удалым, а вернулся будто лет на двадцать постарев, больше шрамов на душе, чем на лице имея.

Смерти двух жен последних его и вовсе сделали равнодушным. Скандал такой меж ним и Властой был, что слугам и уши греть не надо было. В городе, почитай, все слышали, как мать с сыном собачились.

Яромир настаивал, что бобылем жить будет. От венца княжьего отрекался. Свет проклинал, людей и судьбу свою горькую. Приказал накрепко не думать даже матери о том, чтоб очередной раз женить его.

Власта в кои веки не холодно, а пылко отвечала, что судьбу изменить можно. Тот, кто духом крепок, ударов судьбы не боится, а урок да силу из них извлекает. Человек смертен, себя в детях да внуках оставить должен.

Князь же отвечал горько, что девица никакая за него добром не пойдет, а неволить никого не хочет. Трех смертей мало матери разве? Сколько еще у него жен погибнуть должно, чтоб поняла Власта, что хватит?

А княгиня на это сыну отвечала…

– Работа у вас, как гляжу, сделана вся? Полный погреб вина да солений стоит?

Ничего себе я сплетни слуг погрузилась! Даже голос княгини как наяву слышу! Ума хватило аль повезло, но не спросила чем дело-то кончилось. Взор подняла и Власту увидела, руки в бока поставившую и на нас с чернавками глазами темными сверкающую.

– Все будет сделано ввечеру уже, светлейшая княгиня! – взвыли девушки, с мест своих вскакивая.

Любава сверх горшков мне головой только покачала: молчи, мол, а то хуже будет!

– А ну, со мной пошли, невестушка!

Не будет мне семейного счастья – сразу это знала. Но ведать не могла, что семейство такое странное. Они со всеми людьми так разговаривают, будто ты грязь, которую из-под ногтей чистят?

Власта вперед летит широкими шагами. Поспеваю за ней с трудом, путаясь в плотной, расшитой золотой нитью юбке. Княгиня меня в комнату заводит с большим столом да лавками мягкими, дверь запирает, молча садиться указывает.

– Не по статусу тебе со слугами лясы точить. Ты жена княжеская теперь, а не девка из коровника!

Поспорить я бы могла кто полезнее и для жизни боле приспособлен, но только губу закусываю упрямо, да в пол гляжу.

– Правда Яр говорил значит, что с тобой как со стеной каменной говорить. Гордая слишком? Долго тогда не проживешь!

Она еще и угрожает?! Но, как ни странно, в голосе новой матушки злости нет, лишь печаль, да какая-то усталость.

“Не выйдет из тебя веды-то толковой, Леся!” – слышу у себя в голове голос бабушки. На слезы мои уже мягче поясняет, – “Ты гордая слишком. И веде подчас помощь нужна. С людьми и духами говорить должно, их друг с другом, коли надо, примирять. Ты с русалками говоришь хорошо, потому что те тоже гордые. Но к людям тянуться надо. Веда не нечисти, а людям помогает”.

Агнеша всегда надо мной хихикала: как скромность да гордость во мне уживаются, переплетаются плотно? Кровью истеку, так на помощь не позову, потому что сама знаю как беде помочь али человека беспокоить не решусь.

Пусть хочется голову упрямо склонить, самой пообещать со всем, что вокруг происходит, разобраться. Вот только времени у меня много ли?

Что делать буду, коль с мордой звериной на меня муж полезет? Тут не отобьюсь, как бы не старалась. В родах не хочу помирать, да и народится дите нормальным у проклятого не может.

Яромир же четко сказал: обратно в деревню не пущу, жена ты мне теперь. Сам статус мой подтвердил, за коленки да такие места щупал, что вспомнить срамно. А у проклятых агрессия часто в похоть идет, чтоб нутро звериное примирить.

А помогу я ему личину волчью снять, да глаз залечу? Это к бабушке нужно, не справлюсь сама. А к “шарлатанке” деревенской не поедет подобру-то.

Может тогда позволит мне вернуться, да ведомство перенять? Упрямый, не подступишься. А ежели через сердце материнское путь найти?

– Не проживу, – соглашаюсь со вздохом. Говорили мне в глаза матери да сыну не смотреть, но ослушиваюсь и взор на Власту поднимаю, – Если не поможет мне никто.