Алый колос. Проклятие

Глава 19

Говорили с Властой долго, сперва больше гонор мне княгиня свой показывала, а я помалкивала, пальцы до боли сжав.

Но про войну и проклятие услыхала, когда сказала, что помочь хочу князю. Про то, что зверем сын становится – ни слова. На одиночество, сказала, кровь, да нрав буйный прокляли.

Героем, заступником да человеком чести и слова супружника выставила. Что из того ложь, а что правда, судить не берусь. Только и без рассказа ее о благородстве, слове честном, людьми да магией запятнанной, жалко мне Яромира. Сквозь ярость его боль да страх прорываются.

Как глазом своим на меня сверкает, так я в камень превращаюсь, сдвинуться не могу. Но после уже, когда уходит, думать начинаю.

Пока в северную часть дома иду, ежусь как от холода. По пути к комнате князя сперва цветы пропадают. Занавески на окнах, темнота кругом. Ощущение такое, что убираются в этой части дома плохо или вовсе нет. Нахмурясь, провожу пальцем по столику с ножками витыми. На пальцах остается клуб пыли.

– Просил, кажется, мне не мешать, и ничего здесь не трогать.

Ведомством страшным, черным как ночь, селения наши на краю северном выжгли. Князя с дружиной в том обвинили, что те богов прогневали всем сказали. Зверем, безбожником да нелюдем на Севере считают.

А к нам вернулся? Так еще лучше! До войны каждый из властителей рад был у себя красивого да приветливого витязя принимать. А как на лицо глядели его страшное, нрав видали нелюдимый, ярый, так и слова доброго никто не сказал.

Кто ж из богатых да знатных семейств разбираться будет, с чего характер так испортился? Жена в родах умерла, говорят. А тут шепнет кто-то, сама ли? А прав был может правитель-то северный? Что-то часто женки у Яромира помирают.

Первая перечила сильно, туда и дорога вздорной бабе. А вторая, почитай, девчонку родила вместо мальчонки-то. Ну, он с гневной головы ее сразу и иссек. Не успела молодая с ложа родильного встать еще. Так и на том, ирод, не успокоился – третью девицу погубил.

Кому как не мне знать до чего языки людские злые! Будто жала змеиные: шипят, перевирают все события, от себя добавляют, чтобы еще ужаснее было.

Власта диалог наш быстро завершила, когда я к смерти последней княжны подошла. Видать по всему, и правда кровь ее у князя на руках. Да вот только все равно жалость в сердце уже поселилась. Не без выгоды с палат этих сбежать, конечно.

А какой ведой буду, коли сразу дела начну с того, что помогу князю от проклятия избавиться! Пусть при помощи бабушки еще, но все же! Это ж со всех концов ко мне люди за советом приезжать будут, так? “Гузном о косяк”, как говаривала бабуля.

Попробуй подход к супругу найди, если тот как только меня видит, так сразу в лице меняется. Вот и сейчас стоит в дверном проеме: руки на груди скрестил, брови нахмурил, смотрит недобро.

– Я не мешаю, кня…– недавно еще обещала Власте все сделать, чтоб жизнь обратно в супруга вдохнуть. А она мне, если получится – все, что только душенька моя пожелает. Не стала пока про возврат в деревню говорить. Мне пока ладно будет, коли из города уезжать разрешат.

Ладно, не к веде пока, но хоть по лавочкам местным пройтись, травок закупить на зиму. У них лекарки даже нет в доме, в город ходят, коли кто захворал. Дело ли? А сиднем сидеть у окошка, да поджидать пока на князя похоть найдет – это с ума сойду.

– Я не мешаю, Яр, – поправляюсь, хоть в душе и сжимается что-то. Не мое место в венце золотом, в палатах каменных. Я ни ступить, ни молвить не умею. Впрочем, повезло с этим: визитами-то муж у меня соседей да друзей не балует. А дома – хоть гусей паси на радость и сплетни местным слугам.

Хоть и шептали за спиной деревенские, гнали, умирать хотели отправить, но мое там все, родное. Вон на пятках мозоль себе натерла уже этими туфлями. Крестьянка, которая босиком частенько по лужам летом бегала! Княжьими туфельками! Ну не смешно ли?

– Матушка, не иначе, зайти сказала, – цедит сквозь зубы супруг. Вид у него при том такой, будто Власта выводок змей сыну под одеяло сунула.

– Нет, – выдыхаю судорожно, страх свой стараюсь глубже загнать. Я боюсь, потому что вокруг все незнакомое, неведомое. Не знаю что разозлить проклятого может. Можно словом зацепить – людское в себе позабудет.

Но он боится тоже. С людьми говорить, доверять кому-то, чувства теплые хоть к кому еще ощутить. Рявкает на всех вокруг, морду щерит, будто волк в капкане застрял. Хочет другим сделать плохо, чтобы не только он боль нутром ощущал.

Отзовется тебе, Леська, доброта и наивность твоя когда-нибудь! Пару слов про войну да страдания сына княгиня сказала, а ты уши уже развесила!

– По мне соскучилась?

Делаю глубокий вдох, а потом медленно выдыхаю. Помнится, так жене мельника бабуля советовала делать, когда мужу горшок на голову захочется надеть.

– Поговорить хочу, – пока в очередной раз князь не огрызнулся и не закапал все вокруг нас ядом, поясняю, – О проклятии, о том боль и ярость как при луне полной уменьшить.

– Матушка, – рычит зверем раненым. В косяк двери так вцепился, что, кажется, его оторвет.

– Не матушка, – мотаю головой так, что на щеку падает рыжая прядь. Нетерпеливым движением за ухо ее убираю.

– Никто больше про вид мой…иной не знает.

Памяти он не только вечером перед полнолунием лишился, но и самой ночью тоже? Неужто не видал, как я в лисицу обернулась?

– Я знаю. Неужто забыл, что ночью было-то?

– Или прямо говори или откуда пришла иди. Нет охоты у меня загадки бабские разгадывать.

Кто-то в деревне вздыхал, что князь наш молодой не только лицом пригож, но и речами сладок. Сейчас бы его послушали.

– Не только тебе с оборотничеством сталкиваться приходится, – замедляю дыхание и глаза прикрываю. Фокусу этому меня бабуля давно научила, чтоб звери лесные не трогали. Глаза открываю уже золотисто-рыжие, скругленные чуть.

– Заходи, – его голос уже скорее усталый, а не злой, – Поговорим. И на сей раз – нормально.