Алый колос. Проклятие

Глава 20. Яромир

Я склоняюсь над разложенной на земле картой. Уши надрать тем разведчикам бы, кто территории для вылазки нужные закапал. И отодрал бы, коли грязью или зачернили сильно, но кровь в клочок ткани въелась.

– Никого в живых в деревеньке той не нашли, кроме девчонки? А из разведчиков наших?

– Деревня как в сказаниях страшных, князь. Земля вся кровью пропитана, на столбах жители висят, а войско… – Илья мнется, пот со лба протирает, чешет шею.

– Что ты хочешь от северян. У них воины умелые в диких зверей превращаться могут. В волка и медведя обычно, но на двух ногах вроде как. Силищи у них, говорят, немеряно.

– Те, кто богам их служит. Волк – что-то вроде божества войны у них. Чернобог бы наш в бороду пошел плакать, какие ужасы божеству тому приписывают. Медведь – это проводник на тот свет. Специальный какой-то, для воинов, которые голову на поле битвы сложили.

– Сказки бабьи! Придумают же ерунду такую, чтоб свои зверства оправдывать. Деревенька на отшибе стоит, в чаще леса, почитай. Волки просто вас да и разведчиков до того подгадали. Стая большая, если ни единой души не оставили.

– На столбы волки вешать не умеют, княже, – резонно возражает мне воевода.

– Для устрашения повесили. Знают же, что мы через места те пойдем. Чего ты бледен-то так, свет Иванович? Колдовские знаки на пнях в лесу увидал? Девка тебя какая на сеновал заманила, да медведицей вдруг обернулась и в Навь для воинов позвала?

– Зубоскалить бы тебе все, Яромир Святославович! Не поступают так разумно волки-то! Из тел глаза да сердца только выедены, остальное вороны уже попортили. Будто направлял серых кто-то.

– Медведя ученого видел, скоморохи на площади городской показывали. А волка приручить ли? Говорят, что в старые времена старцы-отшельники жили в дремучих лесах, хозяину чащи дары приносили. Вот у них непременно пару серых “псов” было. Это, видать, из тех же историй, где дева невинная верхом на лошади рогатой. Рог у жеребца один, торчит посреди лба, да серебром сияет.

– Врут, князь. Как белый свет мил, врут! – откликается Илья, пытаясь пальцем кровь с карты смазать. – Где ты девок-то сейчас видел невинных? Все по сеновалам давно разбрелись с милыми дружками под боком. По россказням потом девицы те на кобылах голые. Где ж там невинность-то, коли персями на скаку трясут?

– Не поймем ничего с той карты. Павших упокоить надо. Все равно через те места глухие нам идти. Не Север, а край болот, лесов и комаров. Войску командуй сворачиваться, границу нам завтра пересечь надо. И так торчим три дня уже в этом лесу!

– Будет сделано, княже, – видно по лицу Ильи, что мысль какая-то его гложет. Но брови только хмурит воевода, рукой машет, да отходит от костра.

Деревня встречает тишиной жуткой: даже лая собачьего не слыхать. Когда сквозь опустевшие селения идешь, хоть грай вороний слышишь, трели птичьи. Речка почитай везде журчит, цикады в траве заливаются.

Тишина мертвая, только бряцание доспехов да шепот войска за спиной. Делаю шаг вперед и чуть не падаю, наступив на череп странный.

Вроде людской он, но вытянута сильно челюсть. Лоб широкий, здоровый мужик при жизни был. Зубов нет – искрошились, но смыкались странно как-то. Отталкиваю его в сторону ногой. Мало ли уродства какие встречаются.

Вся деревня усеяна желтыми от времени костями, а вот кровь на них алая, свежая. Голову поднимаю и вздрагиваю: то тут, то там понатыканы жерди. А на жердях заостренных люди нанизаны, будто мясо над костром жарить кто-то собрался.

– Хоронить наших надо и уходить отсюда, князь. Земля тут мертвая, от крови криком кричит.

От парней деревенских я такое услыхать ожидал, что были в дружине. Воевода же суровым, ехидным на язык мужиком был. Не замечен дары богам приносящим, в крестьянские байки не верил. Напугался так расправе в деревне, что чушь всякую несет?

– Земля – это грязь, Илья! – прерываю я резко воеводу. Нам дезертирства не хватало еще, и так ропот среди воинов все громче слышится, – Нет души у нее, сердца нет. Чувствовать ничего не может. Тем более разговаривать.

Будто возразить мне решившись, стонет что-то, воет, рычит. Земля под ногами кобылицей дикой взбрыкивает, трясется, трещинами идет.

Крепко за один из столбов с собачьими головами хватаюсь, стараясь на ногах устоять. У меня выходит, но везет так не всем. Часть войска с криками жуткими в трещинах исчезает, богов о помощи умоляя. Не успеваю и шагу сделать, товарищам попытаться помочь, как смыкаются трещины. Затихает рык. Снова тишина мертвая, будто и не было ничего.

– Не должно живым покой мертвых тревожить. Не должно место сакральное топтать. Шидара оскорбили, гости с запада! Он воинов себе много набрал. Умелых, в битвах клинки да нрав свой заточивших. Но гневается он, ох как гневается. Злости той жертвами не унять.

Как по команде все оставшиеся в живых поворачиваются. Я столб отпускаю, да себя за трусость проклинаю. Нужно было бы к трещинам рвануть, хоть кого попытаться вытащить.

У ворот в деревню стоит высокая, сгорбленная фигура. В тряпье сером, грязном. На руках и шее кости животных гремят. Вместо головы – череп волчий. Черты лица он скрывает, как и наброшенный на голову капюшон. На посох толстый, резной опирается, да и по голосу – дед старый. Друид северян? Как они старцев таких называют? За местами сакральными такие смотрят. Кто-то верит, что ведовство, людям мерзкое, творят.

– А ты себя не проклинай, князь. Дело дурное, неумеючи-то. Сперва в дела военные полез, не смысля ничего. Потом в болота людей завел. Дочь правителя нашего иссушил, погубил сперва дух, а потом сердце девичье. В дом бога нашего отправил войско на погибель. У Шидара украл, что по праву крови ему принадлежит. Что воевать с тобой? Подождать за стенами надобно, когда край свой горячностью, гордостью да глупостью погубишь, – глумится друид, как скоморох на ярмарке, трясет посохом своим.

К щекам кровь приливает. Пусть поход мой против врагов первый, да не позволю над собой потешаться. Пусть и прав старик: стратег из меня неважный. Говорил Илья в болота не соваться, но там же ближе было! Кто ж знал, что трясина да гады болотные почти вполовину войско выкосят.