Алый колос. Проклятие

Глава 23

Взгляд оборотня тяжелеет, скользит по моим убранным вверх волосам, останавливается на губах.

Я осторожно открываю в кармане склянку, пачкаю пальцы в пахнущей свежестью и весенним лугом мази.

– И со многими желание это ты утоляла?

Как тяжко человека от проклятья избавить, если тот желание убить только подогревает. Я же “хочется” сказала, а не что с каждым встречным парнем блудила. Знала бы еще как вести себя, если похоть глаза стелит. Я-то от эмоций сильных лисицей обращаюсь, не по луне. Поэтому неудобств проклятых никаких не испытываю.

– Я говорила тебе, князь, что в деревне лешачихой считали, – аккуратно вытаскиваю измазанную в снадобье руку из кармана, стараясь не замарать дорогую ткань, – Кто ж с дочкой лешего без женских атрибутов любовь крутить будет.

– Атрибутов? – изумляется муж, – Откуда слова такие знаешь?

– К нам муж ученый как-то приезжал. Так и сказал, меня увидев:“Без женских атрибутов”, мол. Слово диковинное, смешное, вот и запомнила. – и запомнила и поняла. Взгляд слишком красноречивый у него был.

– Все у тебя с ними в порядке.

Эвона как ему полнолуние по маковке бьет, бедный! Сам потом дивиться будет что наплел. Недавно жену схоронил, поэтому и сказать-то, что девок ладных не видел не получится. Судя по сплетням, княжна пригожая была, да нраву кроткого.

Чего дальше делать? Все во мне кричит в панике, да руками машет. Куда ты полезла-то, Леська, не умеючи! Глазами да улыбкой сверкать – это не крапиву по весне сушить. А ты гусям да зверям лесным лыбилась только.

Одно хорошо: щеки так огнем горят, что нет сомнения в том, что смущена девица. Она-то и правда смущена, вот не похоти только, в объятия мужа толкающей. Как там девки с парнями заигрывали-то?

– Тебе говорили, что зверя дразнить не след? – близко совсем стоит. Дыхание его слышу и голос низкий. Дерзко или ехидно спросить хотел, вот под конец только боль такая в вопросе отозвалась.

– Не зверь ты, Яр, – заставляю себя на месте стоять, хотя юбки хочется подобрать и убежать на светлую сторону дома. Закроюсь в комнате своей и буду дальше снадобья делать. На что угодно согласна, только чтобы горячее мужское дыхание на своей щеке не ощущать.

– Говоришь, что не зверь, а боишься. Страх твой за версту чую. А вот похоть – нет.

Интересно, как учуять можно похоть? Чем я таким пахнуть должна, чтобы слова свои подтвердить?

Маловато слов, действовать надо! Страшно так, что спасу нет! И не соврала: не самого князя боюсь, а что только мазь на нем испытать желаю он узнает. На неделе лунной последней каплей это может быть. А я знаю, что Яромира раздражаю сильно.

Делаю шаг вперед, прижимаясь к широкой мужской груди, за шею его обнимаю. В голове бьется одна мысль: пальцы не смазать! Может, мне один шанс представится шрамы те помазать.

Яромир сам ко мне склоняется, в глаза смотрит. Рука на моей талии вздрагивает, а потом плотнее обхватывает. Не знаю что в глазах моих увидел, но в тот же миг в губы поцелуем яростным впивается.

Едва дышать могу, а ребра от хватки железной болят. Будто поняв, что больно мне делает, расслабляет руки, прерывает поцелуй.

И это девки упоительным да жарким называют?! Букашкой себя почувствовала, которую чуть не смяли, не уничтожили. Губы опухли чуть и горят, будто в плошку с горячей кашей их сунула.

– Яр, держишь сильно. Отпусти. Не убегу я, – пальцами чистыми сперва по щеке оборотня глажу. Тот бормочет что-то, перехватывает меня еще ближе, но бережнее. Голову отворачивает, в волосы мне дышит. Мыла их недавно отваром трав, лесом те теперь пахнут.

– Посмотри на меня, – прошу ласково, по склоненной голове его глажу.

Втираю мазь медленно, распределяя по шрамам. Когда он не пытается меня целовать, а просто в объятиях держит, это приятно. Чувствую себя, хоть и обманчиво пусть, защищенной, к груди его прижатой. Глупости, конечно же! Во мне жалость говорит, в нем – неделя лунная.

– Нагляделась?

Ну что опять?! Что я не так сделала-то?! Яромир поднимает к лицу руку, чуть хмурится.

– Чем ты меня намазала?

– Поможет, чтобы шрамы сильно не жгло. Если несколько раз мазать...

– Я тебя просил?!

С чего начинали, к тому и пришли. Руки от меня убирает и отталкивает грубо.

– Решила опыты на мне ставить, веды внучка?!

Вопрос в пол меня вмораживает, стужей от него веет. Я уверена была, что ничего обо мне Яромир не знал. Ну, узнал, выходит.

– Яр…– объяснить ему все нужно. Зачем лишний раз страдать, если помочь хотя бы телу можно.

– Бабкино снадобье или сама на тот свет отправить решила?

Только я пытаюсь камешек из стены выбить, которую вокруг себя муж построил, он второй ряд кладки строит.

– Яр, не нужно…

– Да, не нужно, – рычит он, перехватывая мою руку, – Не нужно прикидываться, что тебе дело до меня есть. Не нужно через себя переступать, чтобы со мной заговаривать. Живи себе в тепле и уюте, яства княжеские ешь, в злате и серебре купайся. Чего еще тебе надобно? Полюбовника завести? Заведи!

Лицо мужа прямо напротив моего оказывается. Мысль мелькает, что поцеловать меня хочет, но нет. Смотрит, не отрываясь. Так рукой о косяк двери саданул у головы моей, что щепки полетели. Лапа прямо у глаза моего левого лежит, когти стену царапают.

Он умеет только когти отращивать, морду волчью не надевая?! Ух ты! Смотрю на него, будто папоротник на Иван Купалу нашла. Только что за уши не треплю: молодец, не знала о проклятых раньше такого. Интересно-то как!

– От меня отстань только! Не на неделю, не на две! Навсегда отстань! А если еще раз придешь…

Держусь, взгляда с него не свожу, хотя от звука когтей по стене каменной желудок сводит.

– Я посмотрю на сколько тебя похоть одолевает, милая женушка. Проверю. Несколько раз. Не отпущу, пока полностью то желание для меня подтверждено не будет. Ну? Беги!.

На слове “беги” он убирает руки, и я, будто собачка ученая по команде, подбираю юбки и улепетываю куда подальше. За спиной раздается холодный, ехидный мужской смех.