Алый колос. Проклятие

Глава 25

– Я ж сказал тебе, Ведара: внучки твоей нет здесь. Сама ее от злобы людской защитить не смогла. На убой отправили девицу в терем княжеский, да с проклятьем над головой. А ежели тот иссечь ее за обман повелел бы?

Стараюсь любопытный рыжий нос из кустарника не высовывать. Дядька Леший сам разберется. Я испорчу все только, коли на глаза бабушке покажусь.

– Ты думаешь, что я кровь родную рядом не почую, хозяин лесной? – сквозь уважительный тон веды сочится, будто вода сквозь камни, раздражение. Рада бы бабушка каждый камешек перевернуть, меня за хвост рыжий из-под куста вытащить и к мужу обратно оттащить.

Кладу морду на снег и вздыхаю тяжко: как хочется с ней поговорить, объяснить все, попросить в лес приходить и здесь меня учить. В деревню мне ходу нету, пока ведой не стану. Тут уж забудут люди о проклятии, сами в ноги будут кланяться, чтоб в селенье пришла.

– Кто у леса помощи просит, тот ее получает. Сами вы Лиску выгнали, сами от людей отвернули. Обратно требуешь тем отдать, кто права на нее никакого не имеет.

– Ну как не имеет-то, Лешенька?! Как не имеет?! – бабушка всплескивает руками. С другого бока старается теперь подойти.

– Сам же знаешь, что нитью красной вязали их, женой и мужем называли. Княжьего рода теперь Леся. А что княгиня с деревней сделает, коли дума одолеет, что у себя ее прячем.

– Это ежели правительница ваша – свиристелька глупая, – дядька скрещивает на груди тонкие руки. Уважив веду, вышел к ней в образе старика, сухонького, но крепкого.

– Гордые князья-то! Решат, что девку скрываем, деревню да и лес весь спалят! Ум-то короток, не верят они сейчас ни во что, городские! Неужто Леська настолько на деревенских зла, что умертвить всех хочет?

Ворчу на не вовремя появившуюся рядом подружку-чернобурку. Та умильно глаза щурит, пасть открывает, скачет в снегу. Пошли играть, мол. Что нам, лисам, разговоры хозяина с ведой слушать?

Бабушка поднимает голову, пристально вглядывается по направлению кустов, в которых я хоронюсь. Виляя круглым рыжим задом, отползаю чуть дальше, за деревья.

Деревню сожгут? Глупости какие! Это в прежние времена правители над народом ужас что чинили. Жена князя пропала, камня на камне не оставили, людей бы пытали. Чтоб неповадно никому было. А потом закрыли в избах всех и подожгли. Да сколько лет той традиции уж нет.

Не нужна я Яромиру-то. Князь света солнечного боится. После обеда вон сразу почти в комнату свою уходил. Прямо мне сказал, что видеть меня больше не желает. Сейчас до небес, почитай, прыгать должен, что пропала.

– Знаешь, что не прав, а упорствуешь. Леська понятно-то: дите еще неразумное, но сам-то. Коль земля кровью умоется, не только людям плохо будет. Скверну-то как будешь с нее потом смывать?!

– Утомила ты меня, Ведара, – Леший брови хмурит, на бабушку грозно глядит, – Иди, пока закат тропинки освещает. Ночью в лесу тебе находиться не след. Чужая ты тут.

– Чужая? – хмыкает бабушка, но послушно с бревна поваленного встает, юбку от налипшего снега отряхает, – Но что-то так ты меня, Лешак, не звал, когда хворь зверя лесного одолела. Другом леса была, когда воду светом лунным очищала. Не прогневать, а предупредить тебя хочу.

– Я понял тебя и услышал. Иди с моим словом добрым домой. А ежели из князей кто за Лиской сунуться захочет, то милости просим их в лес заглянуть.

Леший – существо обычно доброе, но сейчас голос его таким вкрадчивым был, что мурашки пошли по спине.

Бабушка вздохнула, поклонилась низко, да домой поспешила.

Я на полусогнутых лапках у ног дядьки притулилась, вместе с другими зверями лесными. Видно, что думал о чем-то Леший крепко, бороду свою седую мял.

Дремать я начала, хвостом нос прикрывши. Рядом с Лешим во вьюгу даже не замерзнешь – он подопечных своих бережет. Пусть два дня назад только под вечер в лесу появилась, но привыкла уже к хозяину леса. Грозен он, но справедлив, всех по делам да поступкам судит. Мне лисой жить помогает, человечий вид обратно не перенимать.

Дергаюсь от резкого, едкого запаха. Дикие животные огня да дыма боятся: где они, там завсегда человек рядом. А из меня как-то раз уже чуть шубу охотник наш не сделал. Белки ловко по макушке ему шишкой зарядили, отвлекли. Хромала потом несколько дней, лапой в мышиную нору попав, когда от смерти убегала.

Дым, солома, кровь, ярость, ворожба да знаки в небе огненные. Вскакиваю, вздыбливаю на холке ярко-рыжий мех.

– Лиска! Куда ты? Не сделаешь ничего, глупая! Себя лишь погубишь!

Подныриваю под завалившуюся сосну. Внимания не обращаю, что мне вслед хозяин леса кричит. Запах крови ведет, людей навеки вяжет. И живых и мертвых.