Алый колос. Проклятие

Глава 26

“Деревню да лес весь спалят!” – настойчиво повторяет в голове голос бабушки. Снова и снова эта фраза крутится, будто кошка бежит за собственным хвостом.

Говорила же веда, что на деревню беды не накликаю. Алый колос – мне испытания в жизни, а, выходит, вон оно как получилось. Бабушка про грядущее говорила, будущее ведала, а я решила, что про то, что только может быть.

Сейчас мне жалко всех деревенских, даже бабку Веру. Хоть склочница да сплетница, а участи лютой такой не заслужила. А дети малые? Всех же закроют, уморят заживо. Только потому, что я струсила!

Невыносимо мне что было? Серьги серебряные? Кушанья диковинные? Про манеры который раз слушать? А быть может слушала бы, умнее была бы!

Косу отрезала, норов свой показала. Ну и кому легче стало от этого, рыжая?!

“Девки в семье у нас огонь да туман над лесом все, Леська! Сами горят или других сжигают”. Кто ж подумать мог, что не просто красивые слова говорила бабушка?! От скудоумия своего всю деревню погублю!

Рыжей растрепанной тенью мелькаю у родного деревенского домика, всполошив припозднившихся кур. Птица мудро решает попрятаться в курятник, а я – зарыться в снег носом. Запах аппетитной, накормленной зерном жирной курочки щекочет ноздри, дурманит сознание. Мясо настолько хочется, что хоть в петлю лезь.

В деревне – ни души. Бабы у заборов не сплетничают, костры не горят. Забрали всех? Решили не жечь селенье, а на работы всех жителей увести? Камень добывать, ямы помойные да нужники чистить? Мало ли таких работ, куда только нищих крестьян пригнать можно, работать задорма.

Ползу по снегу к крыльцу соседей, унюхав резкий запах. Трава, ворожба веды и соль. Упокойника этой ночью решила в Навь отправить? А кровью и дымом откуда пахнет?

Посреди деревни горит чучело соломенное. Делаю несколько шагов к нему, пытаясь понять что за обряд такой и почему кровь пролитую родную чую. Взвизгиваю на всю деревню за мгновение до того, как в заднюю лапу будто шипами острыми веревка впивается. Вгрызлась бы, лапу освободила, да вот только из наговора и ворожбы та сплетена.

– Навестила все-таки, внучка?

Стараюсь в глаза веде не смотреть, да куда там! Стоит только краем глаза бабушки коснуться, как послушно иду за ней, будто собака дворовая.

Обманула, выманила, кровь свою не пожалела. А соль зачем у порогов? Чтобы никто не видел, как ночью веда лисицу домой себе привела?

– Все понимаешь, ну надо же! Разумом в звере-то помудрее будешь.

Даже огрызнуться не могу, до того обидно. И Леший еще делал вид, что за меня переживает, назад звал. Подумать бы раньше, что захоти хозяин, никто из леса не выйдет.

– Мыслями всегда с хозяином хорошо перекинуться. Ты так али обернешься? Если что, обряды я три дня провожу, никому из деревенских сказала не беспокоить.

Я наконец огрызаюсь и отхожу в угол, поближе к печке. Пусть у лисицы мех и хорошо греет, а все-таки ищет зверь где потеплей.

Решаю в уме с коварной ведой не разговаривать. Заманила, пленила, князю сдаст. Вот лягу тут под печку и помру от голода.

Бабушка хмыкает, гремит чугунком и горшками. Под мой черный лисий нос почти вплотную ставится плошка с горячим куриным супом.

Я гордый хищник, сама пропитание себе добываю. Хвала богам, есть все могу: что мясо сырое, что орехи с грибами. Удобное дело в том плане оборотничество.

Думает, что подкупить меня супом может?! А еще прибавилась рядом мисочка потрошков. Усиленно отворачиваю морду, чтобы не было видно мокрой шерсти: слюни текут, как у Егоркиного Полкана.

– С голоду помереть хочешь али от гордости? Думаешь, воротник из тебя пошью знатный? Рыжий мех мне не идет, слишком бледная я в нем, да и года в каждой морщине угадываются.

Не выдерживаю и фыркаю, будто Яромир, которому из комнаты своей нос высунуть сказали. Можно подумать, что дело бабушке есть до того вырисовываются у нее морщины четче или нет. Из тех она женщин, которые смирились с тем, что не вернешь молодости. Да и лисичку на себя не нацепишь – померев, та девицей тощей обернется.

– Ты глазами-то не сверкай, Леся! Борешься ты, хорошо. Но не с тем, чем нужно. Сама обернешься или тебя заговорами отчитывать?

Я только ухом рыжим пряду, как никогда понимая сейчас супружника: что все ко мне пристали?! Хотела ведой быть – княжной пришлось сделаться, княжной быть пыталась – не по Леське шапка. Хорошо, княжий род не стала позорить, к нечисти ушла жить, коль людям не мила – и тут покоя не дали!

– А по белому по снежку бежит лисица рыжая. Лапки черные, глазки да зубки острые. Бежит, побегает, в лесу дремучем пропадет…

Лапки начинает покалывать, будто по еловому лесу бегу или сдуру за ежом поохотиться решила. Наговор бабушки никогда не действует резко, обволакивает нежно тело дремой, не дает сопротивляться.

– А из леса дремучего выходит девица ладная. Девица ладная, власами медная. Пусть как у лисички глазки, зубки да слова мои остры будут. В воде они потонут, рыбой златой из пучины всплывут. Небо, земля, вода им свидетели. Да будет так!

Выдыхаю устало и обреченно, опускаю потяжелевшую голову уже на руки. Грязная я, скорее всего, как чушка в хлеву, но сейчас только спать хочу.

– Вовремя к нам гость пожаловал. Не ожидала, что решит явится. Как бы люди не хаяли, а слово свое держит.

Слышу скрип двери, но сил поднять голову и посмотреть кто пришел уже нет – засыпаю.