Алый колос. Веда

Пролог

Как согреть может снег, с небес который большими хлопьями? Легче платка пухового коль вдвоем на краски леса зимнего любуешься.

Плащ из волчьих шкур накинут на плечи. Он греет не столь тело, как душу мою. Как и взгляд, сидевшего напротив князя.

– Волосы у тебя отросли, – улыбается Яромир. Медлит, прежде чем протянуть руку, коснуться выбившейся из моей косы рыжей пряди.

– А у тебя – борода, – поддаюсь вперед, чтобы коснуться щекой его ладони. Она в мозолях и порезах от меча. Чуть более грубая, как я ее помню.

– Матушка бы сказала, что лучше б ум вырос.

Смеемся.

С прижатой к его ладони щекой, этот смех отзывается внутри волнением, гулким эхом забытого поцелуя.

– Тяжко мне без тебя, – признается Яр. Недавно отзвучавший смех в его глазах сменяется грустью и одиночеством. Знаю взгляд этот по себе, когда смотрю на звезды ночью темной в шубе рыжей.

– Должно поодиночке нам быть. Так боги заповедали.

– Над снами нашими они не властны.

Едва дышу, когда он тянет меня за руку к себе. Прижимаюсь щекой к широкой груди, глаза прикрываю. Тепло. Рядом с моим сердце его бьется. Как бы хотела не просыпаться, остаться пленницей своих снов.

Для той, кто ведой больше жизни стать хочет, мысли это страшные. Коль услышит их нежить какая, в ловушку меня заманит. Вот только кому нужна лисица-то глупая?

– Давай не будем прошлое вспоминать, – прошу тихо. Так хорошо в объятиях его, что не хочу разум для сердце травить. Стоит только главу сестрицы на плече его вспомнить…

– Как захочет моя лисичка, – улыбается Яр, в плащ свой кутает. Вот только не чувствую я как мороз кусает в его объятиях.

Пусть вьюга бушует вокруг, Карачун вихри снежные крутит. Вместе нам тепло и уютно так, словно не в лесу стоим, а дома сидим, у печи топленой.

– Расскажи, княже, что в палатах творится. Я люблю голос твой слушать.

– Весь в делах, Лесюшка. Мать крепко слово держит в чаяниях моих помощь не оказывать. Взял венец, мол, тяжесть его с гордостью и честью неси. А надысь пришел мужик ко мне, который лошадь свою потерял…

Я прижимаюсь крепче, касаюсь губами бьющейся на шее жилки. Мой супруг вздрагивает и теряет интерес к горемычному просителю.

Через мгновение уже на его руках. Держит Яр меня так бережно, точно боится, что рассыплюсь песком сквозь пальцы. Волчьи повадки в нем остались. Как объяснить еще, что руку мою берет, меж зубами палец указательный зажимает?

Дивно, смешно и волнительно в одно время. Взглядом выражаю то, что вслух высказать боюсь.

– Дразнишься, – догадывается мой князь.

– Конечно, супруг мой любезный. Сам же пред жрецами слово дал девице в шубке рыжей.

– В эту игру двое играть могут.

Его поцелуи нежные, нарочито медленные. Пальцы путаются в завязках плаща волчьего, когда пытается с меня его снять. Все-таки снял. Кидает на снег. Я смеюсь только, когда муж как хочет телом моим вертит.

– Не волколак ты теперь, Яр. Не боишься себе отморозить чего. Не простят потомки-то.

– Коль отморожу, их и не будет. Так что попусту волноваться? Да и еще раз жениться я не собираюсь.

Что за ересь несет отец земель наших? Да ту, которую я слышать хочу. На деле уж развели нас жрецы, а к князю очередь невест стоит. Но во снах только мой он! Пусть и ядом сладким разум свой травлю. Пусть.

– Я к тебе пришла, когда ты в лесу один стоял. Так и сон твой, выходит. Не мог лето представить?

– Нам сейчас тепло будет, – не соглашается с выбором времени года супруг. Голос его хриплым вдруг становится. Но не таким, чтоб о здоровье беспокоиться. До мурашек пробивает, до тяжести в теле томной.

Сама опускаюсь на плащ, объятия раскрываю. Супруг долго ждать себя не заставляет.

Следующий поцелуй более чувственный. Он зажигает в груди огонек. С каждой секундой касаний Яра, дыхания на моей коже, этот огонек растет, раскрывается цветком пламенным. И эта пытка сладостней всего, что я в жизни чуяла.

– Не уходи, – шепчу, отчаянно цепляясь за его плечи, ремень, руки. Не выдержу проснуться одной. С разбитым сердцем. Голодной. Замершей. Людьми из деревни своей порицаемой.

– Самая красивая, – шепчет он прямо в ухо. Тело пробивает стрелой удовольствия. Так вот что такое “сладострастие”. Вот зачем девки с парнями по сеновалам бегают. Вот только что те парни против мужа моего.

– Самая нежная, – закусываю губу, чтоб не предложить разорвать завязки платья. Скромницей себя всегда считала, да вот только под руками мужа послушным инструментом тело поет. Еще о прикосновениях да поцелуях просит.

Только у веды-неудачницы и бывшего проклятого первая брачная ночь во сне произойти может. Посмеялась бы над судьбой, да не могу отвлечься от ласк горячий, шепота ласкового.

– Все бы отдала, чтоб с тобой быть, – вырывается у меня. Не успеваю задуматься над тем, что сказала: губы мужа всякую мысль из головы теснят. Только о том думать могу, как целовать его крепко. Волосы златые перебирать, вздрагивать, когда борода нежной кожи касается.

– Не видел ничего, глаз твоих прекрасней. В них все отражается, даже что боишься вслух молвить.

– Яр

– Кар

– Витязь мой любимый

– Кар

С чего это вдруг граять в объятиях моих супруг начал? Сделала я что-то не по нраву ему? Глазами хлопаю, да к его лбу ладонь прижимаю.

Тает дымкой сон, пеплом на языке и истомой в теле осыпается. Снова я одна лежу. Лапкой во сне рыжей дергаю, да ушками пряду. Не идет ли по душу лисицы рыжей супостат какой? Много кому мех мой покоя не дает.

Чихаю так, что челюсть нижнюю о каменный пол норы отбиваю. Ворон, сидевший на ближайшей к норе ели, взлетает с дерева, каркая уже почти непрерывно. Вскакиваю на лапы, головой трясу, да скулю обиженно. Каждый раз на самом интересном месте сны видеть перестаю!