Амариллис. Любовь и грех.

Глава 6.

“Пиккадилли, комплекс Олбани, квартира двадцать восемь. Пиккадилли, комплекс Олбани, квартира двадцать восемь. Пиккадилли, комплекс Олбани, квартира двадцать восемь.”

-Ты обещала извиниться. - прошипела Ирэн, когда мы отъехали от дома графини Одли.

Но я её не слушала, прокручивая в голове адрес Штайнера, чтобы не забыть. В конце концов, мне и правда может это пригодиться. Даже если помощь не бескорыстная, всё же помощь, а сколько будет стоить, уже неважно. В этом мире мне не на кого рассчитывать, кроме денег и связей. Если средствами я смогу обладать лишь в двадцать лет, как гласит завещание отца, написанное ещё в нашем с сестрой детстве, то связями стоит обзаводиться уже сейчас. Хотелось бы осознать это не в восемнадцать лет, но раз я повзрослела так рано, придётся вынести из этого максимальную пользу.

-Шарлотта, будь, пожалуйста уважительнее, когда с тобой говорит Ирэн. -заметил дядя. -И ответь на вопрос. Почему ты не извинилась перед Бауэром и Одли?

Я почти сделала это, когда давление со стороны Ирэн было слишком очевидным, но Штайнер пнул мою ногу под столом, чтобы я не открывала рот. И, как ни странно, это отрезвляюще подействовало на меня. Я сразу же вспомнила, что не хочу этой помолвки и свадьбы, меня обманом затащили туда, говоря, что это просто ужин, а потом заставляли извиняться за своё мнение. Я так и просидела до конца приёма молча, не притронувшись к еде.

-Потому что не было причин извиняться.

-Не говори ерунды! - вспыхнула Ирэн, но тут же успокоилась. -В следующий раз ты увидишь и Бауэра и Одли на свадьбе и только попробуй игнорировать их там. На свадьбу пригласят слишком много людей и позор семьи Юманс будет обсуждаться в крупных масштабах.

Свадьба. Точно. Они назначили её на лето. Прекрасно.

-Посмотрим. - только и произнесла я, зная, что сегодня ночью в особняке будут пустовать две комнаты: Оливии и моя.

...

Я никогда не тратила свои сбережения, словно знала- деньги пригодятся. К тому же, если продать пару платьев, то и сумма будет внушительнее. Как бы только сложить ткани так, чтобы места хватило и на бумагу для писем, и на конверты, и на канцелярские принадлежности? Сумка, к моему удивлению, вместила всё, вплоть до баночек святой воды и соли, а это значит, что можно уходить.

Я не спала до глубокой ночи и ближе к трём часам осмелилась сходить на разведку. Всё чисто. Каждый обитатель дома погружён в глубокий сон. Я старалась гнать подальше мысли об успешном завершении миссии, боясь спугнуть удачу, но всё же дрожь от приятного предвкушения унять не могла.

Перед тем, как бежать, сначала заберу своё оружие, а уже потом покину дом. С одним клинком, да на нечисть- глупо. Кабинет дяди запирался на ночь, но я знала механизм, как открыть его, используя только остриё кинжала. Просунуть металл в щель между замком и ответной частью, нажать на язычок и вуаля! Дверь отворилась, не издав и скрипа.

Признаться, ночью кабинет принимал более зловещую ауру и каждый шорох заставлял вздрагивать. Без понятия, сколько ещё проторчу здесь, но нужно убираться как можно скорее. Тратить время на страх и дрожь не стану. Действия должны быть чёткими и слаженными и так, я успею забрать вещь и выскользнуть из дома до рассвета. Слуги встают ближе к пяти утра, а попасться им равно попасться дяде.

Я не знала, куда Уилл мог деть мой револьвер, всего то заряженный солью, но предполагала, он не стал убирать “безделушку” далеко или в тайники к арсеналу пострашнее. Скорее всего, он лежит в ящиках стола.

Неприятный осадок, ощущение вторжения в личное пространство преследовали меня, когда руки тянулись к ящикам. Перебороть его, а не найти револьвер — вот, что самое тяжелое. Одно движение и ящик отворился, а затем другой, третий, четвертый и лишь в самом крупном лежал он- мой револьвер, а под ним кипа писем, но на самом верху стопки лежало необъяснимо странное. Взломанная печать была незнакомой, отправителя нет, но получатель- мой отец. Письмо не могло быть отправлено на имя отца, ведь все знают- лорд Эллиот Юманс почил шесть лет как.

Я чувствовала себя гадко, но преодолеть желание прочитать не могла. Бумага была новой, почерк незнакомый. Кто-то всерьёз верил, что он жив?

В темноте трудно читать прописные буквы, но я постаралась напрячь зрение и вникнуть в суть.

“Уважаемый, мистер Юманс. Я знаю о вашей преданности и готовности выполнить моё поручение, но пока что повремените. Стоит отвести от нас взгляды, а сделать это можете только вы. Знаю, вы ответственный за двоих уже выросших девушек, так, позвольте предположить, что именно они помогут нам с вами.

С уважением, ваш друг.”

Это точно не может быть письмо, адресованное моему отцу. Хоть дата и стоит шестое октября 1848 года, бумага новая, чернила не выцветшие, а обращение “мистер Юманс” употреблялось только к дяде. Папа был лордом и в письмах ему писали “Лорд Юманс”, а к тому же на момент 1848 года и я и сестра были совсем детьми, а не выросшими девушками. Что-то не складывалось. Очевидно, после получения послания дядя собрался женить меня, но почему письмо на такую дату и на другое имя? И от чего нужно отвести взгляды?

Напольные часы своим тиканьем сводили с ума, а ветер за окном шумел настолько режуще слух, что собраться с мыслями казалось невозможно. Я аккуратно оторвала половину печати, сохранившую герб, положила письмо на место, а поверх револьвер. Нет, я его не возьму. Иначе дядя узнает, что я видела письмо, а в совокупности с оторванной печатью поймёт кто её украл. Не уверена, звенья одной цепи ли это или лишь дурное совпадение, но рисковать не стану. Постараюсь минимизировать встречи с нежитью и сконцентрироваться на поисках Оливии.

...

Дешёвый отель стал моим домом уже как месяц. Я выходила на улицу лишь по необходимости не больше, чем на час. Пришлось отрезать свои роскошные длинные волосы по плечи и изменить гардероб до неузнаваемости, изо дня в день нося только брюки, но и так я опасалась слежки. Знаю, дядя отправился в Скотленд Ярд, дабы просить помощи в моей поимке, а посему в Лондоне для беглянки вроде меня стало небезопасно. Но, только на время, помня, как ситуация складывалась с Оливией, могу сказать одно- через месяц про меня забудут, как и про неё и патрули перестанут вглядываться в лица одиноких девушек, гуляющих по улицам Лондона.