Анагел мой. Дети Богов

Глава восьмая

*****

1943 г.

где-то под Брянском

Россия

- Машка! Слышь, прокаженная? А нука-ся, выходь!

Бабка Ольга лупила прутиком по дощатой стене, пытаясь выгнать козу, запрыгнувшую на крышу сеновала. Правда, сена там уж давно не было, что, впрочем, не особо бабку и волновало. Коза Машка питалась травой, в изобилии росшей на дворе. Но иногда взбрыкивала вдруг и удирала от хозяйки, приглашая попрыгать или побегать...

- Ме-е-е! – отозвалась коза, гулко топоча копытцами по прогнившей крыше сарая.

- Вот я те дам – "ме"! – погрозила бабка. – Нука-сь, спрыгни!

Коза, так и не дождавшаяся хозяйку, потопталась еще немного и сиганула прямо на соседний двор.

- Ах, ты ж... – охнула бабка и засеменила к калитке. – Вот я те дам, оглашенная...

Потянула щеколду, бомоча что-то под нос и остановилась как вкопанная, увидев, что перед высокой калиткой стоит девушка. Высокая, белокурая, волосы подвязаны простой ситцевой косынкой. Тяжелая потертая сумка из толстой кожи на плече. И горбатая. Правда, как отметила машинально про себя бабка, слишком прямо для горбатой стоит...

- Чего тебе, девонька? – проговорила наконец-то старуха, оступив на шаг назад.

- Здравствуйте, бабушка! – неожиданно красивым грудным голосом произнесла девушка. И улыбнулась. "Глаза-то какие... – вдруг мелькнуло у бабки в голове – Чисто ангел!" – Это деревня Вышичи?

- Она. А ты откудова будешь? Иль ищешь кого?

Про козу она начисто забыла. Впрочем, Машка, рассерженная отсутствием внимания к своей персоне, уже обиженно фыркала в родном дворе, искоса поглядывая на хозяйку и гостью.

- Я, это... – неожиданно смутилась девушка. – Я оттуда! – махнула она рукой на стену леса за небольшим пригорком, который разделял деревушку и реку у опушки. – Песахович Наталью Моисеевну ищу. Знаете такую?

- Дохтуршу, что ль? – поджала сухие губы старуха. – А ты кто ей будешь?

- Родственницей буду. Вы знаете, где ее дом?

- Родственницей? Ну-ну...

Бабка как-то протяжно вздохнула и приоткрыла калитку пошире:

- Проходь, родственница. Как тебя зовут-то?

- Даша.

- Даша... Доброе имечко. Проходь, Дашка, не стой на пороге. Коли не врешь, что дохтурша родня твоя.

- Не вру, бабушка.

Девушка нерешительно прошла по двору и открыла старую скрипучую дверь. Обернулась:

- Куда?

- Да в светелку и проходь. Садись там, я пока Маньку загоню в сарайку, чтобы не убёгла.

- Спасибо.

- Ишь, вежливая какая... – пробормотала незлобливо бабка, хватая козу за рог и огрев ее несильно хворостиной. – Глядишь, и впрямь родня Наташкина. О-хо-хонюшки, грехи наши тяжкие... Ну-кась, побрыкайся мне, побрыкайся!

Впихнула козу в почти развалившийся сарай за домом и пошла обратно, вытирая на ходу руки о подол. Постояла секунду перед дверью и зашла. Обмела неспешно старые ботинки веником, скинула их в угол и прошаркала к столу, за котором сидела Даша, сложив руки между коленей. Сумку девушка поставила на стол...

- Ну? Чего сидишь? Скидай одёжку, гостевать будем. Я самовар недавно грела, так угольков подкину.

- Мне идти надо, - жалобно сказала девушка. – Где дом вашей фельдшерицы? Я пойду...

- Сиди, девка. Не надо никуда ходить. Нет Наташки, убили ее неделю назад. Вот так-то...

- Как убили?!

- А вот так. Как убивають? Пришли, постукались в окно, а как вышла – пульнули. Вот прям в сердце-то и пульнули. Никому не отказывала, даже ночью дверь открыта была. А вона оно как вышло...

Даша растерянно поникла:

- А я-то все думаю, почему ее нет... Ой, плохо...

Бабка посмотрела на нее, потом встала и пошла к самовару, притулившемуся на углу широченной, в пол-избы, печи. Поковыряла задумчиво лучиной угольки да сказала тихо:

- Поплачь, девонька... Оно-то лучше, когда слезой исходишь, душенька чище и не так сердечко ноет-то. Поплачь. Хорошая Наташка была...

Не помогло. Даша сидела, уставившись в одну точку и тихонько раскачиваясь. Бабака раздула угли, плеснула воду в самовар и села обратно за стол:

- Кто она тебе будет-то? Тетка?

- А? Да, тетя.

- Не говорила дохтурша, что есть у ей родня. Ну да ладно, чего ж теперь... Скидай одёжу, отдохни с дороги.

Девушка замялась, но потом решительно скинула старый плащ и осталась в длинной растянутой кофте, которая особенно сильно подчеркивала горб. Застиранное темное простое платье, почти до щиколоток. Такая молодая, а уже горбунья, вздохнула мысленно старуха, украдкой поглядывая на девушку. И красива, а вот, видать, никто и не засватает такую. Вона, по груди-то видно, не балована, не целована девка. Жаль, детки красивые бы получились. Вспомнив свою дочь, уехавшую незадолго до войны в большой город с детьми, бабка взгрустнула...

Даша поправила рукава кофты и смущенно спросила:

- Может, помочь чем? Посижу да пойду обратно...

- Да куды ж ты, на ночь-то глядя? – усмехнулась бабка Ольга. – Лес неспокойный, ночь вот-вот, а ты туда же – пойду. Оставайся уже, переночуешь, да и мне веселее. Ежели, конечно, не забоишься старухи.

- Ой, ну что вы! – всплеснула руками девушка. – Вы добрая. Спасибо вам.

- Спасибом сыт не будешь, а по-доброму, по-христиански-то – а чего не помочь? Чай, все мы люди, да... Так откуда ты сама будешь?

Даша на секунду замялась:

- Я... из Забелино.

- О-хо-хонюшки! Где Забелино, а где Вышичи! Почитай, верст сорок будет! А ты собралась обратно? Малахольная, даром, что молодая!

Бабка деланно покачала головой и начала вытаскивать из старого буфета чашки и блюдца:

- Вот чайку-то попьем... А потом картошечки сварим, да. У меня еще малость огурчики есть, не всё ироды окаянные отобрали, сберегла чуток...

- Какие ироды?

- Полицаи, какие ироды... Местные наши, которые к немцам-то перебёгли. Ходят что твой петух – ва-а-ажные! И еду, грят, еду давай, старая, а не то спалим дом! Ишь, спалят они... Храни нас Никола-заступник... – быстро перекрестилась бабка. – А недавно и немцы пожаловали. Квартировать, грят, будут. Не дай-то Боженька, эти похлеще ироды...