Анагел мой. Дети Богов

Восемь. Два

...Громкий стук в дверь ворвался в уши, заставив вынырнуть из беспокойного сна. Дааха села на маленькой скрипучей кровати и зашарила под тощей подушкой, ища нож.

- Старая, открывай давай! – заорал кто-то и пнул ногой по двери.

- Не ори! – громко отозвалась бабка Ольга с печи и, кряхтя, слезла, ища ногой скамеечку, с помощью которой залезала на печь. – Орун такой... Уж я тебе, окаянный!

Пошла, охая, к двери, бросив на ходу:

- Оденься, девка. Неровен час, пристанут еще...

Дааха быстро накинула поверх платья, которое не сняла, кофту и укуталась в колючее одеяло, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Старуха откинула щеколду и вместе с солнечным утренним светом в дом вошли двое, нарушив незримо старый уют. По полу тут же потянуло холодком. Один, тощий, высокий, с серыми колючими глазами, протопал раздолбанными облезлыми сапогами по чистому полу и вальяжно уселся на стул, сняв винтовку с плеча и поставив рядом с собой. Смахнул невидимую пылинку с белой повязки полицая и ощерился. Второй, поменьше ростом, помоложе, с оттопыренными большими ушами под кепкой, остался у двери, прислонившись к косяку.

- Спишь или чево? – спросил тощий из-за стола. – Кады власть стучит – открывай сразу, туды его так!

- Ты, Гришань, не грубил бы! – оборвала его жестко бабка. – Не ровня я тебе, чтобы ты так на меня!

- Ладно, Васильна, не дуркуй! – с неожиданным смирением сдался Гришаня. – Я по делу к тебе...

Страшно хотелось кашлять. Дааха сидела не шевелясь, увидев, что ее не заметили в полутьме избы, но проклятый кашель все же заставил хрипло каркнуть.

- Туды его так! – подскочил испуганно тощий, хватаясь за винтовку. – Ктой-та?!

- Угомонись! – неожиданно зычным басом рявкнула старуха. Гришаня испуганно дрогнул, опуская ствол. – Племяша моя гостевает.

- Здравствуйте... – хрипло отозвалась Дааха, изо всех сил сдерживая кашель.

- Здрасьте! – отозвался вдруг от дверей второй.

- И вам не болеть... – отозвался и Гришаня, потом подозрительно прищурился: - Племяша, гришь? А вот как-то я не припомню племяшков женского роду у тя, Васильна. А, ну-кась, выдь сюды, племяша! – грозно повел он стволом винтовки и отошел на шаг назад. – Поглядим на тебя!

Заметив, как дернулась бабка, Дааха умудрилась остановить ее взглядом, медленно скинула одеяло и встала. И пошла к Гришане, припадая сильно на одну ногу.

– Зды-ы-равствуй, ди-а-аденька Гри-ы-ыша!

Полицай оторопел, глядя, как на него, улыбаясь во весь рост, идет горбатая хромая высокая девка, протягивая руки. И стал отступать назад:

- Слышь, это... стой! Стой, грю, малахольная! Пальну ведь, туды его так!

Дааха остановилась, и, мелко-мелко тряся головой, ковырнула в носу.

- Тьфу ты... – брезгливо сморщился Гришаня, отступая к двери. – Понарожают уродов, а потом еще и приютят. Васильна, откель она у тя, такая больная? Делать те неча на старости лет или чево? Еще один рот кормить, туды его так... Хошь, пристрелю ее?

- Я тя сама сейчас пристрелю, окаянный! – стала наступать старуха с другой стороны. – Выметйся отседа, пока веником при всех не охлобыстала!

- Спокойно, гражданочка! – посуровел Гришаня. Он уже оправился от первого шока и теперь стоял у двери, важно поправляя повязку. – Забыл я аж, чево хотел, с твоей дурой малахольной... Вот, Васильна, вспомнил, туды его так! Квартиранта я те нашел! Хорошего!

- Какого такого квартиранта? – оторопела бабка Ольга. – Ишь, чево удумал! А, нука-ся, брысь отседа! Не надо нам квартирантов!

- Помолчи-кась, старая! – вдруг вызверился Гришаня. – Тебя не спрашают – хошь-не хошь! Власть сказала – и все тут, туды его так! Тебе ж лучше делаю, не солдатню какую, а охвицера подселяю! Вона, у Таньки Красниковой аж восемь солдат вселили, тож так хошь?! Цыц, Васильна! Еще упомнишь меня словом добрым!

Он в сердцах сплюнул и вышел, стукнув по плечу второго:

- Идем, Мишка, неча тута торчать. Делов еще много...

Бабка проводила его долгим взглядом. Дааха перестала трясти головой и села. И только сейчас заметила, что старуху тоже мелко трясет.

- Бабушка, что с вами?! – переполошилась она, вскакивая. Но замерла, когда увидела, что бабку трясет от смеха... - Вы чего?..

- Ай, Дашка-а-а... – уже в голос расхохоталась старуха. – Ай, затейница... Спектаклю им какую показала-то, а? " Зды-ы-равствуй, ди-а-аденька Гри-ы-ыша!" – передразнила она и стала вытирать слезы, выступившие от смеха. – Ну, учудила, а? Огонь-девка...

- Ну, а чего... – устало улыбнулась девушка. – Много раз так было уже. Приходят, видят, что молодая... Кто руки распускает, кто еще чего... Вот и изображаю малахольную. Верят да брезгуют.

- Молодец, девонька! – постепенно затихая сказала бабка. И тоже устало вздохнула: - Так их, кобелей. Гришаня позвчерась Машки Одноглазой дочку снасильничать хотел, властью всё стращал. Хорошо, я заметила. А Гришаня меня еще побаивается, отбила я девку, молодая ж еще...

- А почему боится?

- А не знаю. Маманьку я его хорошо знала, вот и боится. А, может, еще за что.

- Бабушка, я, может, пойду отсюда? Подселят вам квартиранта, а я ведь долго вот так ходить не смогу. Спасибо, что пожить пустили, но...

- Живи и точка! – сурово поджала губы старуха. – Неча тебе домой идти, немец кругом. А пока я туточки – ни один не тронет. Да и охвицер будет, так Гришка сказал. Поглядим. А там видно будет. Не дам я тя в обиду, девка!

- Я вас тоже, - неожиданно мягким голосом произнесла девушка.

Но что-то неуловимо колючее вдруг мелькнуло в ее серых глазах. Бабка поежилась, но сделала вид, что померещилось. Совсем непроста, ох, непроста Дашка, подумала старуха. И ведь и правда, кто кого в обиду не даст. Как силушкой какой повеяло от слов-то ее...

Кашлянула и пошаркала к двери, закрыла ее и протянула:

- А мы сейчас вот чаёк попьем. Авось, и передумает квартирант к старой-то подселяться... Пока не выходь, водичка вон там есть, умойся пока, колодезная водичка-то, полезная.