Андвор. Дороги судьбы.

Глава 2

Закутанная в черную мантию невысокая фигура быстро и решительно двигалась по широким каменным коридорам, освещенным лишь дерганным огнем висевших вдоль стен факелов. Исходящего от них сияния хватало, чтобы вступить в битву с опустившимся на замок ночным мраком, но оказалось недостаточно для того, чтобы одержать над ним безоговорочную победу. Поэтому фигура то растворялась в полумраке переходов, то вновь появлялась на свету, сливалась с собственной тенью, принимавшей в пляшущем пламени мистические формы. Оказываясь на освещенном участке, фигура поправляла норовящий сползти с головы капюшон и ускоряла шаг, словно стремилась нырнуть в темноту как можно быстрее. Редкие часовые, дежурившие в этой части замка, не задавали вопросов, узнавая того, кто был скрыт под мантией, и лишь гадали, что послужило причиной его появления в покоях патрона в столь поздний час. Только у самой двери, ведущей в личные комнаты правителя местных земель, фигура остановилась, замерев будто в нерешительности. Но затем трижды ударила кулаком в черной перчатке о деревянную поверхность и, не дожидаясь ответа, толкнула тяжелую, обитую железом створку.

Несмотря на внушительные габариты, дверь распахнулась удивительно легко. Расположенный за ней большой зал оказался освещен значительно лучше остальных помещений благодаря большому камину, в котором весело потрескивало пламя. Исходящего от очага света хватало для того, чтобы рассмотреть и убранство помещения, и находящихся в нем людей.

На своем излюбленном посту у двери, почти заслоняя ее мощной двухметровой фигурой, закованной в отливающий серебром металлический доспех, замер личный телохранитель патрона. Длинные светлые волосы, высокий рост, крепкое телосложение и пронзительный взгляд голубых глаз выдавали в мужчине выходца из Великих равнин – далеких северных земель, славящихся не только своими воинами и мореплавателями, но и крайне неприветливым климатом. Рассказывали, что порывы ветра в тех местах столь сильны, что сдирают кожу с костей заживо, а мороз превращал в лед даже текущую по венам кровь. Немногие здесь на юге Империи верили в подобные слухи, но одного взгляда на этого немолодого мужчину, черты лица которого было сложно разобрать из-за обилия покрывающих его шрамов, становилось легко поверить, что жизнь в родной стране северянина не предназначена для слабых духом. Ледяной взгляд его глаз, светлых как небо и холодных как снег, заставил замереть вошедшую в комнату фигуру, хотя сам воин не произнес ни слова.

И хоть северянин молчал, помещение наполняли голоса людей, что сновали вокруг разложенной в центре помещения кучи подушек, матрасов и одеял. На этом мягком импровизированном троне полулежала Кристина Тертон – жена местного правителя, уважаемая и любимая народом патронесса. Это была немолодая, но все еще красивая женщина, с черными как смоль волосами, чувственным лицом, словно нарисованным кистью талантливого художника и бронзовой кожей, свойственной всем родившимся в южных септах жительницам Империи. Высокие острые скулы, маленький подбородок, пухлые губы и бездонный омут темно-карих, почти черных глаз до сих пор становились предметом зависти всех знатных дам из ближайших септов и восхищения менестрелей, ежедневно воспевающих красоту первой дамы провинции.

Нагромождение одеял, пледов и покрывал, которыми женщину заботливо укрыли служанки, не могли скрыть ее объемный живот, не оставляющий никаких сомнений в том, что леди Кристина Тертон находилась на последнем месяце беременности. А если судить по количеству служанок, окружающих патронессу и подобно рою пчел снующих по помещению с чистыми полотенцами, емкостями с водой, одеялами и резко пахнущими болеутоляющими отварами, роды должны были начаться в ближайшее время. Но даже в таком нелегком деле, как рождение второго ребенка патронесса проявляла необычайную выдержку – несмотря на прерывистое тяжелое дыхание, за которым женщина скрывала мучительную боль, и выступивший на лице пот, каждые несколько секунд аккуратно убираемый служанками с помощью чистых полотенец, Кристина Тертон не издавала ни стона. Она лишь закрыла глаза от сильного физического истощения, но все равно каждые несколько секунд распахивала их и посылала недовольный взгляд в сторону стоящих у камина людей, что вели разговор столь эмоциональный, что по громкости он превосходил даже переговоры снующих вокруг патронессы слуг.

Громче всех себя вел абсолютно лысый мужчина в простой серой мантии, перевязанной на объемном животе веревкой. Из украшений на нем был лишь амулет на груди, представляющий собой семь линий, вписанных в единый круг - религиозный символ Священного Совета, главной имперской религии. Амулет выдавал в невзрачном с виду мужчине священника, занимающего один из высших религиозных чинов и ответственного за духовное состояние всего септа, а значит и самого влиятельного в нем человека после патрона и его семьи. Рядом с мужчиной, покорно опустив головы, замерли в молчании две женщины в таком же простом монашеском одеянии. Их амулеты изображали женский силуэт с младенцем на руках. Одна из женщин была совсем молодой девушкой, едва вышедшей из детства, другая – седовласой старухой с некрасивым лицом, щедро испещренным морщинами. Они не говорили ни слова, и лишь изредка поднимали взгляд. В основном, когда мужчину с символом Священного Совета перебивал русоволосый молодой человек в дорогом наряде.

Он был молод, если не сказать больше – юн, - но держался со статью и гордостью уверенного в себе аристократа. Юношу можно было назвать красивым. Природа проявила к нему великодушие, наградив привлекательными чертами лица, густыми вьющимися волосами, гладкой светлой кожей и высоким ростом, из-за которого он выглядел старше своих лет. В септе молодого человека знали все, и по популярности он уступал лишь самому патрону – то был Артур Тертон, единственный сын местного правителя. Несмотря на то, что он едва вступил в пору совершеннолетия, в южной части Империи Артур был известен и как отличный фехтовальщик, и как великолепная партия для женитьбы. О чем свидетельствовали не только ежемесячные прошения многочисленных баронов, маркизов и герцогов, желающих связать своих дочерей узами брака с правящей династией септа, но и взгляды молодой монахини, которые она бросала на аристократа из-за спины священника.