Ангел-хранитель. Привет из прошлого

Глава 1

Если бы рейс не оказался переполнен, нас выносили бы в чёрных мешках.

Я стою и смотрю на сгоревший дом: крыша провалилась, стропила торчат наружу, как рёбра мертвеца. Трубы целы, а по каменной кладке текут чёрные слёзы копоти.

— Спокойно, — шепчет Марк и кладёт мне ладонь на поясницу. — Ну же, подруга боевая, не раскисай сейчас!

Я и не собираюсь раскисать.

— Ты стоишь как окаменевшая жена Лота.

Вот именно — как соляной столб: ещё немного, и осыплюсь изнутри искристой пылью.

Я делаю вдох… ещё один… и в этот момент мобильный дрожит в руке. Экран вспыхивает белым.

Несколько слов. Без имени, с незнакомого номера: НЕ РАЗГОВАРИВАЙ НИ С КЕМ. БЕГИ.

Ставлю три восклицательных знака в поле ввода, но, когда нажимаю на “Отправить”, вижу сообщение: “Ваше сообщение на номер +… не доставлено. Причина: несуществующий номер”.

Молча показываю Марку, но он даже не удивляется. Пожимает плечами с таким видом, будто мы день за днем только и делаем, что ходим по пепелищам и получаем странные сообщения от неизвестных абонентов.

— Не вовремя лезу с этим, но… А схема? Прибавилось фрагментов? — спрашивает он так тихо, что только я слышу. И мотаю головой отрицательно. Иногда во сне вижу схему полностью, но когда просыпаюсь, то в памяти возникают только разрозненные обрывки.

— Марк, мне страшно… Не понимаю, я же им живая нужна…

— Кому-то живая… А кому-то, может, и мертвая…

Спасибо ему за маскировку: на мне черный парик, линзы. Блондинка с кудрями исчезла; вместо неё — серьёзная брюнетка с карими глазами.

— Уходим, — говорит Марк. — Сейчас.

Мы двигаемся вдоль жёлтой ленты — как будто случайный зеваки, привлеченные пожаром. Под ногами хрустит стекло. Оконные проёмы — пустые глазницы; на подоконниках застыли «сосульки» оплавленного стекла. Главная дверь превратилась в уголь с растрескавшимся, «аллигаторным» узором; латунная ручка помутнела и осела в обгоревшую древесину. Каменные ступени у входа покрыты серым налётом, перила обуглены, лак вспучился пузырями.

— Двигайся, двигайся, — подбадривает меня Марк, но мне с трудом дается каждый шаг.

Внутри пахнет мокрым углём и горячим металлом: вестибюль залит водой, по мрамору идут бурые разводы, с потолка тонкими струйками капает. На месте люстры — искорёженный каркас, и россыпь стеклянной крошки под ней на полу, в которой тускло мерцает пена. Паркет вздулся «волнами», обнажив обугленные лаги; обои вспухли пузырями и сползли вниз длинными языками. В библиотеке книги слиплись в чёрные кирпичики, отдельные листы выщербились белым «пепельным кружевом». В гостиной от рояля остался чугунный скелет рамы; струны лопнули и свились тёмной проволокой. Проводка свисла оплавленными прядями, по стенам видны V-образные «языки» копоти, указывающие, откуда шёл огонь. Снаружи сад притих: кроны подкопчены, листва свёрнута лодочками, по траве — чёрные пятна, на гравии следы сапог и белые островки пожарной пены. Желтая лента «Не пересекать» дрожит на ветру как жилка на моей шее. Именно от взгляда на эту ленту у меня почему-то сразу наворачиваются слезы.

Если бы мы прилетели полночным рейсом и заночевали дома, нашли бы от нас разве что зуб или крошечный фрагмент кости.

Я осторожно трогаю голову в том месте, где под париком должен быть маленький, едва заметный шрам. Последнее время он стал ныть на погоду или от стресса.

— Подожди немного, Марк. Не волнуйся, меня не узнают...

Марк делает шаг ко мне, словно боится спугнуть, и обнимает осторожно, согревая теплом в промозглый осенний день. Его ладонь ложится мне между лопаток; тяжесть этой руки успокаивает меня: я впервые за все утро выдыхаю. От куртки Марка пахнет мокрой шерстью и чем-то знакомым, домашним — как от старого пледа, которым накрывают спящих детей.

— Тише, — говорит он почти беззвучно. — Я рядом.

Ветер цепляется за жёлтую ленту, и она дергается, как нерв. Марк разворачивает меня спиной к порыву, сам становится лицом к дому, будто берёт на себя взгляд выгоревших глазниц, который мне сейчас не вынести. Большим пальцем стирает с моей скулы чёрную полоску сажи — делает это осторожно, как будто прикасается к открытой ране.

— Эй, — шепчет. — Я тебя им не отдам. Веришь?

Я киваю, лобом упираюсь ему в ключицу, слышу ровный, спокойный стук его сердца. Этот стук — как метроном: он возвращает времени неторопливый ход. Слёзы сами находят дорогу; Марк не торопит, не отворачивается, только держит и иногда гладит меня по волосам, будто разглаживает смятую ткань.

— Там мог кто-то быть? Кто-то из персонала?

— Возможно… не знаю…

Слева — полиция. Двое у машин с проблесковыми маячками, третий ставит конусы и просит не подходить ближе. На бампере у них закреплена рулетка: ею они отмеряют периметр, к ленте добавляют ещё одну — бело-красную, техническую.

Я отхожу на полшага в сторону, туда, где лента бросает на асфальт золотистую тень, и набираю номер друга, а телефон как-будто знает дорогу сам: первые цифры — и вот уже бездушная железка, как старый знакомый, завершает начатую фразу.

Длинный гудок. Ещё один. Потом ровный чужой голос:
«Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Ты мне нужен. Сейчас нужен! Где же ты?

Гудок.

— Это я, — говорю вполголоса и понимаю, что дальше нечем дышать. — Не пугайся. Я… я в порядке. Почти.

Слова не слушаются, как мокрые спички. Я глотаю паузу, чтобы не расплакаться.

— У нас сгорел дом, — наконец выдавливаю. — Точнее… мой. Родительский. Кошмар какой-то, представляешь? Пожарные тут… Я не для того звоню, чтобы ты… нет. Просто скажи что-нибудь. Хоть «позже».

Я нажимаю «сброс» и тут же снова «вызов». Теперь автоответчик включается без гудков.

«Оставьте сообщение…»