Ангел из прошлого

3.1 Друзья и недруги

Сима медленно идет к дверям детдома. Сегодня воскресенье. Это значит, что сегодня можно провести денек без Тамилы.

Это, конечно, не точно, но лучше подумать о чем-то хорошем.

Например, о том, что сегодня не придет тот самый сон, который часто и мучительно повторяется. И Сима не будет снова истошно вопить и изображать привидение. Ведь именно из-за этих ночных истерик ее отселили. Она пугала остальных детей, да и воспитателей тоже.

А еще грозились выгнать. Но это, наверное, понарошку. Ведь не могут же ее выгнать просто так, на улицу.

Иначе тогда ей придется идти в ночлежку к бомжу Федоту.

Сима передергивает плечами. Вряд ли ее выгонят из-за какого-то сна или из-за того, что она отказалась учиться в техникуме. Это ведь ничего не значит. Главное, чтобы она не шумела и никому не мешала.

Сима вздыхает, открывая тяжелую дверь. Ее место в художественном училище, но там нужно много платить. А попасть туда — самый верный способ быстрее найти папу. Там должны его знать, он ведь известный художник. Она как-то раз пришла туда и попыталась поговорить с преподавателями, но ее сразу выставили за порог. А все из-за одежды — в полинялой блестящей куртке, в зеленом шарфике не в цвет бордовой растянутой шапке Симу, скорее всего, приняли за побирушку.

Вот и третий этаж, теплая маленькая комнатка-подсобка. В углу стоит фанерная ширма. За ней так хорошо прятаться от всего мира и мечтать, а еще — тихонько говорить с портретами.

Сима с трудом развязывает замерзшими пальцами веревку большой бумажной папки и раскладывает перед собой рисунки.

Здесь есть портреты нескольких детей из детдома, пожилой воспитательницы, конечно же. Федота, а еще — Олега, доброго парня из церкви. Когда они пересекаются, он ей улыбается, а иногда даже спрашивает, как дела. Жаль, сегодня они не увиделись: Сима смогла выбраться на улицу только после обеда, а утром проходила какая-то проверка, в холле сновали то ли рабочие, то ли представители комиссии. А может детдом готовили к ремонту. Но это не столь важно: ей главное не попадаться на глаза воспитателям, а особенно — директрисе, чей голос все утро наполнял коридор монотонными интонациями, когда Сима выходила из комнаты и переклонялась через перила, напряженно вслушиваясь в разговоры внизу.

Сима прислоняется спиной к теплой фанерной ширме и зачем-то представляет лицо Олега — его небольшие глаза оттенка кофе с молоком, каштановые непослушные волосы, которые всегда растрепаны, как будто на них постоянно дуют из фена, его худощавую, даже хрупкую фигуру и исходящую от нее беззащитность. Мысли о нем ее обычно умиротворяют. Может быть, потому, что он не сказал ей ни разу ни одного грубого слова и, кажется, считал ее вполне нормальной. Ведь он зачем-то говорил с ней, и при этом его взгляд был обычным — спокойным и дружелюбным, без капли насмешки. Сима за свою короткую жизнь научилась хорошо считывать взгляды и отношение к себе. Олег был исключением из правил. Точнее — из того большинства людей, с которыми Симе довелось столкнуться.

Он вкратце рассказал ей о себе, и она помнила, что он занимался благотворительностью и помогал бедным — когда жил с родителями, а теперь усердно трудится в театре, чтобы заработать на жизнь. Сима познакомилась с ним еще год назад, когда ее привезли в Золотополь. Каждый раз, когда Олег интересовался ее делами, ей хотелось сказать чуточку больше, чем обычно говорят в ответ на этот банальный вежливый вопрос. Например, о том, что она уже целых шестнадцать лет верит, что у нее есть папа, и что он ее не бросал. Что они расстались по глупой случайности и по этой же случайности никак не могут друг друга найти. Но она так ничего не сказала, классически отвечая, что у нее все в порядке. Настолько в порядке, насколько это может быть у девочки без будущего.

Просто Сима дорожила этими короткими разговорами. А кто знает, как Олег себя поведет, скажи она ему то, над чем обычно смеются и издеваются? Может, посчитает ее странной и перестанет даже спрашивать, как у нее дела?

Но однажды она все-таки решилась разоткровенничаться и в тот же день узнала ужасную новость: у Олега в автокатастрофе погибли родители. Это ее придавило так сильно, что она во все остальные дни, когда он заговаривал с ней, делала вид, что такая же сирота, как и он. После она мысленно просила прощения у папы в надежде, что он ее понимает: Сима не отказывалась от него. Она лишь пыталась поддержать Олега, который остался совсем один.

Сима хмурится, откладывая рисунок Олега в сторону. Выходит, когда она встретится с папой, ей придется признаться Олегу во всем. Нехорошо получается, что она его обманывает. Но пока выхода другого нет. Чтобы больше об этом не думать, она поднимает с пола еще один портрет. На нем изображен парень лет двадцати. Его зовут Назарий — Сима видела его пару раз на улице и случайно услышала его имя. Задумчивый взгляд его карих глаз завораживает, а светлые волосы напоминают мед, смешанный с маслом. Жаль, что простым карандашом невозможно передать всю красоту этих оттенков, но Сима хорошо помнит их и видит, как наяву.

Назарий не выглядит, как сирота, значит, у него все в порядке. И по нему больно не ударит слово «отец». Значит, ему можно сказать все, как есть.

Что Сима регулярно и делает.

Правда, при этом их разговор «слушает» портрет Олега, но ее это не смущает.

— Привет, — шепчет она, глядя в нарисованные, почти как живые, глаза, которые смотрят на нее с легкой усмешкой и глубоко скрытой печалью в самой глубине. — Вообще я вчера тоже хотела с тобой поговорить, но не смогла. Ты же не обиделся? Просто Тамила тут была слишком долго… Ты знаешь, она не любит, когда я с тобой говорю. Сказала, что отберет у меня тебя и всех остальных, чтобы я не сходила с ума. А я не хочу тебя потерять, ведь ты — мой друг… то есть, — Сима с трудом сглатывает из-за комка в горле, — я бы хотела с тобой дружить. Ну, так же, как с Олегом — с тобой настоящим. Но я, наверное, никогда не осмелюсь к тебе подойти и что-то сказать… Тебе не понравится моя уродская шапка.