Ангел из прошлого

 4.1 Неожиданная встреча

Сима нащупывает ключ под матрасом, привычно сжимает его в руке, после чего встает, не попадая ногой в тапочек.

— Доброе утро, Клавдия Ивановна, — бормочет она растерянно. Мелькает шальная мысль: хорошо, если бы здесь рядом с ней была Тамила. Это первый раз, когда Сима действительно хочет ее видеть.

Наверное, виной всему ее слова, которые крутятся в голове, не переставая: «Это я виновата. Не трогайте ее, ей просто нужно отдохнуть».

Но кто знает, как она себя поведет. Может, встанет на сторону воспитательницы, которая кстати не ответила на Симино приветствие и продолжает изучающе на нее смотреть. Так что… лучше не надо. Мимолетное желание как пришло, так же быстро и уходит.

Брови Клавдии Ивановны ползут вверх, а потом резко надвигаются на глаза.

— Вряд ли оно доброе, — говорит она. — Для тебя.

— А… что-что случилось?

Сима знает ответ на этот вопрос. Догадывается.

— Директриса уже решает вопрос с твоим переводом. — Клавдия Ивановна поправляет очки. — Никто здесь больше не хочет заниматься тобой.

Симу тянет присесть на кровать, так сильно начинают дрожать колени, но она стойко держится.

— Все так плохо? — Она сжимает ключ так, что он вгрызается в ладонь корявыми зазубринами. — Разве я кому-то здесь мешаю?

— Да, мешаешь, — с нажимом говорит та. — Ты снова полночи билась в истерике, я как раз дежурила. Мы не могли тебя успокоить. Извини, но мы не можем держать в нашем интернате неадекватных детей.

Сима морщится. Во-первых, это не интернат, а самый обычный детдом для сложных детей. А во-вторых, сложный и неадекватный — разве это не одно и то же?

Она считает правильным промолчать, чтобы не сделать хуже.

— Только не говори, что тебе опять что-то приснилось, — Воспитательница неодобрительно на нее смотрит, хотя Сима ничего не говорит. Но даже, когда она молчит, за нее додумывают разные вещи.

— Мне ничего не снилось, — тихо говорит она, чтобы что-то сказать. Иначе молчание могут счесть за хамство. Никогда не угадаешь, что правильно, а что нет.

Обычно все, что говорит и делает Сима — это неправильно. И что не делает — тоже.

— Не оправдывайся, не поможет. — Клавдия Ивановна проходится по комнате взад-вперед, брезгливо осматриваясь. — Я, между прочим, посодействовала тому, чтобы тебя не отправили в режимный детдом. Все же ты не преступница, есть подростки и похуже. Остановились на том, что тебе нужно лечение. Серьезное лечение.

— Но… меня не нужно лечить, я здорова!

Сима вздрагивает, вспоминая одну из больниц, куда ее положили без ее согласия, и которая была обнесена высоким забором без единой лазейки.

— Если это действительно так, ты еще можешь доказать, что с тобой все в порядке, — говорит Клавдия Ивановна. — Хотя уже почти все решилось с тем, чтобы положить тебя в больницу-интернат, у меня есть одно предложение для тебя. Как насчет работы?

Она протягивает листок. Сима берет его обеими руками, садится. На нем адрес и несколько слов о ней. И печать.

— Тебе уже шестнадцать. Учиться ты не хочешь или не можешь… А там ничего сложного, нужно убирать офисы, между прочим, престижная работа для сироты, — откашливается воспитательница. — И не смей никому рассказывать бредни про своего отца, не выставляй себя дурой. Это твой последний шанс. Если тебя возьмут, детдом поможет тебе решить вопрос с жильем — поселим в общежитии, где оплачивать будешь только коммуналку как малообеспеченная. А там, глядишь, и нормальным человеком станешь.

— Я не могу, — через пару секунд замешательства говорит Сима, протягивая обратно листок. — Не могу, — повторяет она, мотая головой. — Мне нужно в другое место. Мой папа…

Она осекается. Горло сдавливает, а глаза наполняются слезами. Кто сказал, что она не хочет учиться? Просто в техникуме она бы не осилила программу, а в художественном — еще как… Она ведь что-то может. Что-то умеет. У нее неплохо получается рисовать, вот те же портреты — они как живые. И не только портреты — она что хочешь изобразит, только нужны краски, кисти, плотная бумага и… В общем, Сима говорила об этом и не раз. Только кто ее слушал?

— Никто тебя не заставляет, деточка. — Клавдия Ивановна смотрит на нее с насмешкой. — Тебе предлагают хороший выход, а ты все отца ждешь… Только где же он? Почему он до сих пор тебя не забрал из этих ужасных условий? — она обводит выразительным взглядом комнату-подсобку.

Сима молчит. Не сосчитать, сколько раз ей говорили что-то подобное.

— Я точно знаю, что он не отказывался от меня, — бормочет она. — Нет посмертной бумаги. Где его могила? Я не знаю. Поэтому он жив, я верю. Иначе я бы уже давно забыла его.

— Какое это имеет значение? Ты живет здесь, а значит — ты сирота, — воспитательница собирает в кулак все свое терпение — это заметно по слегка подрагивающим бровям и чеканной речи. — Но тебе больше нравится жить в своем придуманном мирке и совсем не думать о будущем.

Сима вздрагивает и медленно подносит руки к ушам, будто это может ее защитить от жестокой правды, которая неминуемо наступает, пытаясь поглотить ее душу и отнять мечту. А ведь мечта — это все, что у нее есть.