Ангел из прошлого

30. Неожиданный поворот

Сима долго стояла у окна в надежде, что появится Федот, и с ним можно будет поговорить о том, как она неудачно сходила к Фролычу. Но он так и не пришел.

От тоскливого предчувствия каких-то перемен, новых решений, от мыслей о Фролыче она не могла усидеть на месте и без дела слонялась по дому. В конце концов, устало опустилась на ступеньку лестницы, которая вела на второй этаж.

К счастью, Назарий не узнал, где она была. Он только спросил, как Сима смогла выйти через запертую дверь — и все.

Во двор ей теперь выходить почему-то тоже нельзя.

Это невыносимо — целыми днями сидеть в доме, когда ей нужно искать отца.

Жаль, что Назарий ничего не объясняет.

Он только говорит, что это поможет быстрее исполнить ее мечту.

Но как? Пока она здесь, а папа — где-то там, встреча не состоится.

Назарий говорит, что ему виднее. Что он разработал целый план поиска. Главное, не мешать ему, и — поменьше расспросов.

С тяжелым вздохом Сима встает и спускается по ступенькам, чтобы порисовать у себя в комнате. Теперь у нее есть и карандаши, и краски, и бумага: Назарий купил ей все, что нужно.

В самом низу лестницы стоит Валерий Романович. Сима вздрагивает и останавливается. Хозяин дома вроде бы не собирается подниматься, но и не уходит.

Сима, помявшись, продолжает спуск, медленно и осторожно — лестница крутая. Валерий Романович вдруг протягивает руку, чтобы помочь ей сойти с последних ступеней. Она несмело протягивает свою в ответ, но тут же передумывает и придерживается ею за перила.

Стоящий внизу не собирается отступать. Он снова протягивает руку, и на этот раз она сдается, позволив ему свести ее вниз.

Валерий Романович откашливается, осматривая ее с ног до головы.

— По-моему, ты больна, — изрекает он.

Сима судорожно сглатывает. Это тот разговор, которого она всегда боялась. Хотя ни этой ночью, ни предыдущей она никого не разбудила и не напугала.

— Нет, я здорова, — тихо возражает она.

— Ты так идешь, как будто у тебя что-то болит, — замечает Валерий Романович.

— Но у меня ничего не болит, — повторяет Сима в надежде, что Валерий Романович оставит ее в покое. Странно слышать в его голосе плохо скрытое беспокойство, ведь отец Назария совсем не добр к ней, он просто терпит ее в обмен на то, что она помогает наводить чистоту в доме. Этот светловолосый мужчина с нахмуренными бровями и строгим взглядом — настоящая загадка. Он появился в ее жизни незапланированно, будто случился какой-то сбой. Симу сковывает его пристальное внимание.

— Вам не стоит так беспокоиться, — добавляет она и делает шаг, давая понять, что хочет пройти.

Валерий Романович не двигается с места.

— Я хочу знать, — говорит он, не спуская с нее взгляда. — Эта твоя бледность и то, что ты ужасно худая — случайно не последствия той аварии, которая произошла давно?

Сима пожимает плечами.

— Думаю, что нет, — говорит она, роясь в догадках, о какой аварии идет речь. — Я всегда была такой. Сколько себя помню.

— А сколько ты себя помнишь? — не отстает Валерий Романович. — Свое детство ты хорошо помнишь?

— Обрывками. — Сима проводит пальцами по перилам. — Память ко мне вернулась, но не полностью.

— Значит, ты помнишь не все?

— Нет, только кое-что, смутно, как в тумане. — Сима все еще в недоумении, почему Валерий Романович так интересуется ее детством.

— А как ты оказалась в больнице? — задает он не слишком тактичный вопрос.

— Я… не знаю точно, — с трудом выдавливает Сима. — Помню белые стены, белые потолки, белые халаты — все белое. У меня еще вот здесь, — она проводит рукой по виску, — была ссадина. Вот теперь даже шрама нет. Может из-за этого я и попала в больницу. Скорее всего, я ударилась головой, и у меня пропала память. Я уже потом начала вспоминать многое, когда оказалась в детдоме.

— Подумать только, — бормочет Валерий Романович, внимательно слушая ее рассказ. — Все это время ты жила в жетдоме!

— Я все ждала, что папа придет за мной, — говорит Сима. — Но он так и не пришел.

Валерий Романович смотрит куда-то в сторону.

— Я хочу кое-что тебе показать, — говорит он и, осторожно взяв ее за руку, подводит к креслу, над которым висит большая деревянная рама. Сима поднимает голову. Там, на портрете, написанном маслом, изображена женщина, худощавая, болезненная с виду. Черные вьющиеся волосы струятся по плечам и делают ее еще более миниатюрной. Большие темные глаза смотрят вдаль, а на губах едва видна печальная улыбка. Тонкие пальцы прикасаются к многочисленным струнам арфы.

Не настолько хорошо нарисован портрет, насколько точно переданы чувства. А мелодия арфы словно оживает, струится, прорезает время, проникает в сердце и будто бы заставляет поверить в невозможное.

— Узнаешь ее? — Слышит Сима как будто бы издали.

— Нет, — говорит она, зажмурившись и открыв глаза. — Я никогда ее раньше не видела. Красивый портрет.