Ангел из прошлого

Эпилог

Осеннее солнце. Оно не жарит так сильно, как летом, а нежно согревает, отбрасывает блики на цветные листья сквозь поредевшие ветки деревьев. Сима выходит из старого здания, захлопнув за собой тяжелую пружинную дверь, и улыбается солнечному дню.

Хотя в художественном училище хорошо, больше всего сейчас ей хочется оказаться дома. Сбросить тяжелую сумку с набросками, карандашами, кистями, сменной обувью и упасть в душистую гору листьев, собранную во дворе милым Федотом, которого теперь уже и не назовешь бомжом — ведь у него теперь есть свой маленький флигель и вполне сносная работа.

С Федотом все решилось еще давно, когда в тот страшный день Сима потеряла сознание. У нее диагностировали серьезное нервное потрясение, после чего она пролежала несколько недель.

Отцу нужно было заниматься документацией и делать все возможное, чтобы удочерить ее как можно скорее. Ведь вопрос об отъезде теперь стоял остро: Сима не хотела оставаться в этом городе ни дня. Хотя Валерий Романович сошел с ума и стал недееспособным, он мог прийти в себя в любой момент, и тогда ее отцу угрожала бы опасность. Пока она болела, а папа часто отлучался, с ней проводил время Федот — разогревал еду, подавал воду и таблетки. Он не пил в эти дни, вел себя, как примерная сиделка. Появилась надежда, что в его жизни все еще может измениться к лучшему.

А потом они уехали. Федота, конечно, взяли с собой, хотя отец поглядывал на него недоверчиво.

Все, о чем Сима мечтала, исполнилось.

И вот теперь, распахнув калитку, она весело вбегает во двор, в который раз засматривается на двухэтажный дом из красного кирпича, с балконом и просторной террасой.

Хотя Симе этот дом изначально казался великоватым для двоих человек, папа настоял на том, чтобы купить именно его.

Рядом стояли классические белые особняки, но любой из них был для Симы болезненным напоминанием о прошлом, поэтому они с отцом даже не рассматривали такой вариант. Ей, также как и папе, не хотелось бы каждый день вспоминать Назария, которого они не видели уже полгода.

В доме подозрительно тихо. Никто ее не встречает. Сима оставляет сумку в прихожей, направляется в холл и отодвигает тяжелую сиреневую ширму, за которой прячется дверь в мастерскую.

— Папа? — Сима приостанавливается на пороге.

Он сидит в кресле за столом у окна, плотно закрытого темно-бежевыми шторами. В полумраке, опираясь одной рукой о столешницу, вглядывается в бумагу. Он то и дело подносит ее к глазам, отдаляет, снова приближает.

Он так увлечен занятием, что даже не поворачивает голову на ее голос. Сима подходит поближе.

На бумаге — его портрет.

— Ты плохо меня нарисовала, — недовольно говорит он, и на лице отражается досада, когда он в очередной раз смотрит на рисунок.

— Тебе так кажется потому, что ты сидишь в темноте, — говорит она, подходит к окну и раздвигает тяжелые занавески. Комната вмиг озаряется мягким осенним светом.

— Так еще хуже, — он с размаху кладет портрет на стол.

— Не обижайся, — говорит она. — Это ведь всего лишь набросок. Хочешь, я нарисую тебя заново?

— Не надо, — резковато отвечает он.

Сима наклоняется к нему.

— Ты не рад, что я вернулась? — она заглядывает ему в глаза, но он на нее не смотрит.

— Рад. Конечно, рад, — он отмахивается. — Зачем ты спрашиваешь?

— Просто мне грустно видеть тебя в таком состоянии.

— Да, я понимаю, — он тяжело поднимается с кресла и подходит к двери. — Не слишком-то приятно иметь отца-инвалида.

— Ты можешь объяснить, что случилось?

— Случилось? Да ничего, — его взгляд и тон тут же смягчаются, хотя в глазах остается печаль. — Я сегодня получил результаты анализов. Врачи категорически запрещают мне делать операцию. Говорят, сердце не выдержит.

Сима молчит. Отец слишком надеялся на эту пластическую операцию. Думал, что она изменит его жизнь. Когда у него появился свой бизнес, появились деньги, он был весь в предвкушении, много говорил об этом, заранее радовался… но теперь все пошло прахом.

— А еще мне приснился сон, — мрачно продолжает отец. — Он до сих пор мне мерещится.

— Что бы там ни было, это всего лишь сон. — Сима проводит по его руке. — Не придавай ему значения.

— Я видел, как ты уходишь. — Отец смотрит в одну точку. — Как равнодушно собираешь свою сумку, складываешь в нее вещи, папку с рисунками, документы… Только в этот раз нас никто не разлучал, ты уходила по доброй воле. И я знал, что ты не на время уезжаешь, а навсегда. А я ничего не мог тебе сказать, как ни пытался.

— Ты ведь знаешь, я никогда тебя не брошу, — говорит она, огорченная его словами. — Тебе не нужно даже думать об этом.

— Как я могу не думать? — Он повышает голос, и в его глазах отражается отчаяние. — После того, что узнал… Я навсегда останусь с таким лицом, и тебе будет стыдно, что твой отец — последний урод, которого ты, между прочим, когда-то боялась. Когда-нибудь ты устанешь от этого…

— Что ты такое говоришь, — перебивает его Сима. — Разве я давала тебе повод сомневаться, что я тебя люблю?