Ангел кодокуши

Ангел кодокуши

*Кодо’куши — смерть в одиночестве.

** Обон — японский трёхдневный праздник поминовения усопших.

Если вы спросите меня, как я стал ангелом кодокуши, то я отвечу так:

«Меня вынудили! Точнее, вынудил тот старик, который первым вломился в мою голову без приглашения. После него появились другие, как-будто он показал им дорогу. Они не стучали, не спрашивали разрешения, а просто лезли в мою черепную коробку с отчаянной просьбой о помощи».

Меня зовут Тенши Ёсида. Моё имя переводится как ангел. Мама назвала меня так из-за редкого для японца голубого цвета глаз. Она говорила, что я похож на ангелочка с фарфоровой чашки, которая была у неё в детстве. Странное сравнение для черноволосого японского малыша. Но маме виднее.

Я музыкант. Теперь уже бывший. Мою довольно удачную карьеру скрипача разнесли вдребезги четыре удара бейсбольной битой. Хотя хватило бы и двух.

Это произошло в ночь перед отбором в Токийский симфонический оркестр. Я бежал по своему обычному маршруту вдоль реки по живописной дорожке, пересекающей три района Токио: Синагаву, Сэтагаю и Мэгуро. Поздний вечер лучшее время для пробежки, так как шанс столкнуться с велосипедистом или пешеходом значительно уменьшается. В наушниках Sony на повторе первая симфония ре мажор Малера, партию из которой мне предстояло исполнить завтра.

Я полностью растворился в музыке и бежал на автопилоте. В тот самый момент, когда вступили литавры, я и получил первый удар по затылку. Наушники упали, но дробь литавров продолжила звучать в моей голове. Я устоял на ногах, однако прилетевший следом второй удар повалил меня на землю. Наступила кромешная темнота.

Я пришёл в себя через семь дней в центральной больнице Сайсэйкай, чем чрезвычайно удивил докторов, потому что все семь дней в моём мозгу не было ни одного проблеска жизни.

Обе мои руки были в гипсе. Оказалось, что нападавший напоследок размозжил мне кисти. Зачем ему это было нужно я сообразил не сразу, а только тогда, когда мне рассказали, что я скрипач. Да, именно рассказали. Все воспоминания, касающиеся моей музыкальной карьеры, десятилетия упорного труда, тысячи часов, проведённых со смычком и скрипкой, литры слёз, пролитых за исполнением гамм, всё это стёрлось из моей памяти. Остальное я помнил прекрасно, чем снова удивил докторов.

Мой старый друг Тони навестил меня в больничной палате и поведал, что второй претендент на место в оркестре был несказанно рад тому, что его конкурент, то есть я, самоустранился, пусть даже таким бесчеловечным способом. Вот тогда то я и понял— сломанные кисти это гарантия того, что я больше никогда не возьмусь за смычок. Никто же не мог предположить, что два первых удара по голове начисто отобьют у меня все навыки музицирования.

Я провалялся в больнице больше месяца, а когда вышел, то с горечью осознал, что понятия не имею, чем мне теперь заняться. Как зарабатывать себе на хлеб? Всю жизнь я был скрипачом, ничего другого я не умел.

Ещё месяц я слонялся по Токио, пытаясь понять, чем занимаются люди, кроме тех, что с утра до ночи просиживают штаны в офисах, а потом, выпив пару стаканов виски, валяются на обочинах дорог и остановках транспорта. Мне нужна была работа, но только та, что подразумевала нахождение вне закрытых помещений. После больницы у меня появилась боязнь замкнутого пространства.

Наступил август, шёл второй день Обона**. Большая часть японских семей собиралась за обеденными столами, вспоминая ушедших предков. Мне собираться было не с кем— мать давно умерла, а отца я не знал. Где-то в фешенебельном районе Гинза жила моя двоюродная сестра, но она была замужем за министром, который запретил ей общаться с бедными родственниками.

В этот самый день в мою голову и вломился старик Изэнэджи.

Я гулял в квартале Синдзюку, принюхиваясь к ресторанчикам, после травмы я стал значительно лучше различать запахи. Теперь мне не нужно было заказывать блюдо в незнакомом месте, чтобы понять вкусно ли там кормят, я просто останавливался у интересующего заведения и медленно вдыхал исходящие из него запахи. Мой нос без труда определял свежесть рыбы и мяса. Это развлекало меня, я даже стал задумываться над тем, как монетизировать приобретённый навык.

Я стоял у дверей суши-бара, наслаждаясь ароматом свеже выловленного тунца, как вдруг откуда то пахнуло гнилью, меня чуть не вывернуло наизнанку прямо на пороге заведения. Я отшатнулся и присел на землю. Голова загудела изнутри, и в ней зазвучал скрипучий старческий голос:

«Помоги мне! Только ты можешь это сделать, Тенши. Поднимись на десятый этаж старого здания слева. Я Изэнэджи. Они похоронят меня и моя дочь никогда не найдёт могилу. Свяжись с ней. Её номер в блокноте. Блокнот под подушкой».

Голос исчез так же внезапно, как и появился. Я принял его за новое последствие травмы, но всё же решил проверить то, что он мне сказал, возвращаться и нюхать суши-бар уже не хотелось.

Старое здание затесалась между двумя небоскребами. Я вошёл в подъезд, и запах гнили снова ударил мне в нос, так что я зажал пальцами ноздри. Обшарпанный лифт лязгнул железными дверями и тяжело пошёл наверх. Десятый. Я разжал ноздри в надежде на свежий воздух, но ужасная вонь заполнила весь этаж. Дверь одной из квартир была открыта. Я заглянул внутрь.

Два человека в резиновых сапогах и перчатках, с респираторами на лицах, сворачивали срезанный с пола грязный ковролин. Увидев меня, один из них что-то промычал и сложил руки крестом на груди, давая понять, что входить нельзя. Его напарник не удержал свёрнутый ковролин, рулон развернулся, и на нём я увидел отчётливый отпечаток человеческого тела буро-серого цвета, от него и исходила эта приторно-сладковатая, тошнотворная вонь. Я не смог сдержать накативший порыв блевоты и вывалил себе под ноги ещё не переварившиеся кукурузные хлопья, съеденные на завтрак.

Я бросился прочь, лифт лязгнул дверями и лениво опустил меня на первый этаж. Как только я покинул подъезд голос в голове сердито забурчал: