Ангел русской культуры

Глава 4

Никита брёл по непроспавшейся затаившейся Москве и, узнавая, не узнавал её: всё вроде бы было таким, как всегда, но в то же время другим, чужим, инородным. Создавалось впечатление, будто весь огромный город является бутафорией киношников, собравших и сколотивших здания на скорую руку. Это относилось не только к кривым арбатским переулочкам, с детства знакомым, излазанным вдоль и поперек, щедро политым - двор на двор, святое дело - храброй мальчишеской кровью. Из-за кого? Конечно же, из-за девчонок! Чтобы в наш двор чужаки?! Да ни в жисть!

Вот здесь, кажется, что-то такое было: четырёхэтажка на углу Сивцева Вражека. А она ли это? На домах, ни табличек с названием улиц, ни номеров... фонарей тоже не густо. Пара на всю улицу. Да и светят-то себе под нос. Почему же светло всё-таки? Луны нет, облака, вот-вот дождик развяжется. Ах, это стены, наверное, отражают свет, накопленный за день! Есть у московских домов та­кая особенность: освещать собой улицы. И, право, темнота разбегается, кидается наутёк, располза­ется по подворотням, только противным чавкающим эхом шагов пугает. Будто кто-то там, в подворотне, давясь, глотает куски московской тишины и с утробным сопением не прекращает свой ночной пир. За очередным поворотом Никита встал, как вкопанный: впереди, на расстоянии по­лёта стрелы (а далеко ли они летают?) виднелась громада белого храма. Судя по огромадности, помпезности и хорошо видимым барельефам на стенах, это мог быть только храм Христа Спасителя. Его недавно восстановили стараниями лучших вольных каменщиков города. Сразу вспомнилось, как бывший московский мэр в кожаном фартуке и армянской кепке, размахивая серебряным мастерком, публично делает закладку первого камня - масон на строительстве православного храма! Картина, достойная кисти самых именитых художников. В среде городских остроумов злословили, что суждено-де антихристу построить но­вый храм на месте старого, вот он и старается... Только этот величественный собор был совсем не таким помпезным и холодным. Опять же какие-то двухэтажные ка­менные палаты вокруг храма с узкими зарешеченными окнами-бойницами, с частыми тру­бами на длинной блестевшей свежевыкрашенной крыше. Они выглядели, как часть большого церковного подворья.

Ну, как же! - догадался Ни­кита, - перед ним вовсе не чудо евро-советских реставраторов, а тот первый, ещё не раз­рушенный Великим Жидовским Октябрём, храм Христа Спасителя во всей велелепоте и вели­чии, воздвигнутый в честь победы над дитятей французской революции на всенародные пожертвования. Надо же, храм строили всем миром, а верные еврейские большевики решили его взорвать тоже всем миром, только своим. Вот она, война миров и разжигатели этой войны! Но, как у них водится, обвинят во всём русских и дело с концом. Ведь ко­гда строили первый храм, среди москвичей тоже нездоровое брожение умов было: кто говорил, что архитектор Тон - автор проекта - не считается с общим обли­ком города; что православный храм, а выглядит как самовар; кто утверждал, такая-де громада - вообще невесть что, только не храм Божий. Болтали разное, воркотня стояла примерно такая же, как в наше время, когда Церетели водружал своего одиозного Петра над столицей, будто бы дар художника – стране! За огромные деньги, конечно, только об этом еврейская история умалчивает. Но почему Пётр в ненавистной ему Москве? – на это не мог ответить даже сам художник. А то, что Пётр Первый ненавидел своё государство, тем более, бывшую столицу, об этом вспоминать считалось бестактным. Все уже забыли, что настоящий Пётр уехал на две недели в Амстердам, а возвратился через два года выросший на голову и постаревший лет на двадцать. Двести человек дворян, сопровождавших царя, бесследно исчезли. Остался только Александр Меньшиков, да и тот от расспросов отмахивался, как чёрт от ладана. Зато в Бастилии появился таинственный заключённый в железной маске.

Но девятнадцатый век успел смириться с глобальной постройкой нового храма. Тем более, что Русь всегда любила что-то грандиозное. Потом к храму привыкли, даже полюбили. Стоять бы ему века, да захватили власть чужие, и принялись узаконивать «аристократию помойки». Так уж вышло, что ничего путного у чужих нелюдей не получалось, кроме как отнять, разделить и разрушить. А когда дальновидные решения партии и правительства об уничтожении храма просочились за кремлёвские ворота, храм превратился в мученика, в памятник большевистско-жидовскому варварству. Все его жалели, но никто слова не сказал в защиту. Боялись? Может быть. А, может, действительно верили, что придут другие, лучшие времена. Без царя и без Бога?! Лишь несколько десятков столетних старух не хотели отдавать храм Божий на пору­гание басурманам. Их волоком утаскивали краснощёкие молодцы в кожанках и синих фу­ражках с краповыми околышами. Храм превратился в легенду. У этой истории удиви­тельные корни: знаменитый создатель храма архитектор Тон – близкий родственник товарища Когановича, который перед нажатием рубильника, вызывавшего взрыв, сказанул историческую фразу: «Задерём подол матушке-России!». Что поделать, нелюди целых восемьдесят лет задирали подол великой державе. А нынешние реставраторы - те же мастера мастерка, циркуля и кожаного передника. К тому же безнаказанно издеваются над русским народом, считая население России своими рабами. Разве не парадокс? Нет, скорее – закономерность, потому что народ достоин своего правителя. И если те же чужие поныне продолжают разбазаривать державу, нагло распродав народное достояние, то виноваты в этом только мы, потомки, допустившие чужаков к власти.

Размышляя таким образом - благо, мешать было некому - Никита подошёл к заглав­ной храмовой калитке, которая кружевным кованым узором почти совсем не отлича­лась от ворот, и чуть было не наступил на человека, вольготно расположившегося тут же под забором. Человек, в лохмотьях, то ли пьяница, то ли юродивый, заворочался, заворчал и резко поднял голову на Никиту. Потом вдруг юродивый подал голос, будто ворон московский карк­нул надтреснуто: