Ангел русской культуры

Глава 5

В этот занудный взвизг вклинилось что-то новое, звук, похожий на человеческий го­лос. Звук становился резче, громче, и скоро можно было разобрать слова, которые произносил металлический робот, поскольку звук голоса был по-металлически скрипуч:

...- инфернальный художник, хранитель моих рукописей, собственноручно сжёг их перед смертью. Безумие ли, страх или опьянение алкоголика, или мстительное отчаяние, та присущая погибающим злоба-ненависть к созданному другими, или же просто ад тёмной души руководили им - итог один: вершинные творения, в которых выражены главные фазы единого мифа моей жизни, погибли.

Моя жизнь осталась неоправданной. Моё отречение, самопожертвование во имя самовоплощения моей творческой воли завершилось трагедией и сарказмом. Я достиг, воплотил, - но злость, мстительность, самовлюблённость, зависть, трусость, самолюбие приспособившихся и безразличие пустоцветов не только не захотели спасти, но наоборот захотели уничтожить то, что было создано вдохновением, страданием, любовью, напряжённой мыслью и трудом для них же. Остался пепел - пепел моего дела, пепел того, что уже не принадлежало ни мне, ни им, принадлежало всем - человечеству, человеку, векам...

Скрипучая речь металлического голоса была на удивление противной. Казалось, бездушный робот обвиняет весь окружающий мир в несовершённых бедах, желая тем самым, обелить самого себя. Неужели кто-то из «странников ночи» Даниила Андреева докатился до такой пошлой самовлюблённости?

Никита заглянул за кирпичную стену автобусной остановки - именно оттуда доно­сился голос, - и увидел растение, похожее на огромный подсолнух. Только у этого вместо одной головы на вершине стебля красовалось сразу четыре. Все они, как положено настоящему подсолнуху, были с золотисто-жёлтыми лепестками.

По ли­монному пушку на мордах подсолнуха время от времени пробегала едва уловимая рябь. Растение раскачивалось в такт словам, все его четыре морды, обращённые на четыре стороны света, вдруг начинали говорить одновременно. Тогда нельзя уже было понять, о чём собирался поведать подсолнух. Но три морды всё-таки замолкали на какое-то время, и речь снова становилась разборчивой, только ненадолго. Иногда подсолнухи принимались браниться, обвиняя друг друга в некорректности, неэтичности, злобе, зависти, не­умении синхронно произносить монолог. Потом успокаивались и философствовали снова, не забывая толстым всеобщим стеблем исполнять танец живота. Грядка, где произра­стал подсолнух, была обыкновенной кучей компоста. На ней даже сорняки не росли: всё было во власти одного растения. После очередного переругивания слаженный квинтет снова разразился тирадой:

- Так считаю я себя в праве рассчитывать на то, что сожжено безумцем, и что не было спасено далеко не безумными. Как всегда: страх, немного подлости, много глупости и невежества - а в итоге гибель благого дела. Это трагедия самосоз­нания, - но не только самосознания. Это трагедия для всей моей теперь неоп­равданной жизни. Дело не в душевной боли...

- А в чём? - вклинился в сетования Никита. - Вы хотите сказать, что принесли жертву на алтарь отечества и за одно это достойны памят­ника где-нибудь у Никитских ворот? А стоит ли того ваша жертва? Ведь рукопись сожгли, а в этом мире ничего просто так не происходит. Судя по многочисленным «Я», так оно и есть.

- Я пожертвовал всем, - продолжал цветочек, - за что борются люди: возможностью лёгкой славы, карьерой, комфортом, положением. Короче говоря: я пожертвовал благоразумием и здравым смыслом трезвых людей. Но это ещё не большая жертва. Я пожертвовал наслаждением вкусно пожить: питаться и сладострастничать - я пожертвовал радостью тела. Это уже не­что от аскетизма, хотя аскетом стал я поневоле. Аскеты - лицемеры (почти всегда), - склонившись в сторону единственного зрителя, интимно прошептала одна из голов, - если они не маньяки и не гениальные неудачники. Это была жертва себе в ущерб. Но я пожертвовал гораздо большим, я пожертвовал любо­вью - любовью в том смысле, в каком я понимал подлинную любовь. Такую жен­щину, как она, выкупают или золотом или славой. Горькое признание. У меня не было ни того, ни другого. Я долго боролся, даже слишком долго и пожертвовал ею только тогда, когда она стала между мною и моим делом. Это была большая жертва - жертва счастьем, жертва душой. На некоторое время я окоченел, чтобы пережить разлуку. Такая жертва должна была быть оправдана. Она не оп­равдана. Моя нужда, нищета, одинокость, покинутость - не оправданы. Вот по­чему моя исповедь не мораль, а жизнь. К этому надо ещё прибавить мщение духа. Дух часто мстит человеку за то, в чём он не повинен, а повинны другие: за то, что уничтожено самовоплощение духа. Дух требует для себя бессмертия - и я обманул его.

- Серьёзное заявление, - кивнул Никита. - Вижу, что некоторые мои подозрения очень даже имеют место. А тебе не хотелось иной раз воскликнуть: остановись, мгновенье, я прекрасен!? Четырём подсолнухам в одном обличье очень подошёл бы такой девиз. Хотя до Нарцисса далековато, но всё же элемент оригинальности в тебе присутствует. Во всяком случае, можно было бы с большей основательностью обвинять других в собственной ник­чёмности. Не ты первый, не ты последний, красавец.

Все четыре подсолнечных блина круто развернулись в сторону говорившего и стали похожи на античную гидру с мускулистым чешуйчатым телом, жаждущую жи­вём проглотить всякое мелкое и жужжащее. Даже по стеблю пробежали глотатель­ные судороги, а с порыжевших лепестков закапала на землю мутная жидкость. Ну, точно Горыныч из русских сказок, только у того было три головы, а этот про запас обзавёлся четвёртой.

- Слюни подбери, надежда человечества, - усмехнулся Никита. – Много таких растёт, но обычно только на компостных кучах.

Вдруг подсолнух начал быстро расти, вытягиваться, крутясь всеми четырьмя головами во­круг своей оси, издавая при этом пронзительный ядовитый свист. Никита глазом моргнуть не успел, а подсолнух уже вырос, вытянулся на высоту десятиэтажного дома. Тут шея его изогнулась и все четыре блина, роняя густую слюну, спикировали на обидчика. Это было так неожиданно, что Никита стоял, ничего не соображая, будто кролик перед царственной пастью удава.