Ангел русской культуры

Глава 6

Пространство вздыбилось упругими волнами колокольного звона, наступающей и наступившей весны, ночными запахами многомиллионного города, гуляющего в эту праздничную ночь по старой инертной привычке - Пасха ведь! Многие ударились в запой из-за подвернув­шегося случая - грех не выпить! - а кто и просто так за компанию с теми и другими. Христос воскресе! – значит, воистину, до дна и можно даже повторить, если пойло не кончилось. И в эту первую Пасхальную ночь под гул колоколов по переулкам Москвы проходил странный человек в длинной белой тунике, подпоясанной простой пеньковой верёв­кой. Для одних это был Иисус - Сын Господень, для других Исус - Сын Человече­ский. Кто его знает, тот или не тот, но каждый, увидев этого, так или иначе, подумал о Нём.

Если это Он, - думали одни, - то не Второе ли пришествие грядёт? И как раз на Пасху! Ведь семнадцать пророчеств отмечено в Библии, что Пришествие Его будет вторым и последним. Не бывает ничего бесконечного, значит, Конец Света должен когда-то наступить. Может быть, пора готовиться предстать перед Престолом? А если не Он, - соображали другие, - то это просто какой-нибудь Исус, напяливший на себя простецкую тунику, подпоясанную вервием, но ни­как не Он. Потому что настоящий Сын Божий не явится в мир, словно нищий или бродяга.

Человек шёл, и рядом вдоль стен домов скользила его неотлучная тень, то забегая вперёд, то отставая, то короткая, то длинная. По тротуарам Москвы звонко отда­вался стук деревянных сандалий Иисуса. И тот, кто верно знал, что Он был, и тот, кто ещё вернее знал, что Он не был, слушали звон колоколов над Красной Москвой. Ко­локола заглушили шаги Исуса. Кто-то столкнулся с Ним, кто-то задел плечом, кто-то наступил Ему сослепу на ногу, кто-то ахнул, наткнувшись на Него, протёр глаза, и отмахнулся, буркнув: «Чёрт!» И тут же обиделся на фонарный столб за несуразное поминание рогатого. Исус, или кто бы он ни был, вышел на площадь к часовне Иверской Богоматери и как раз из-под Иверских ворот, где часовня, прошуршало наперерез чёрное авто к Кремлёвским воротам - одно и другое.

- Простите, товарищ! - чёткий командный голос прорезал ночь, как бы соревнуясь в громкости с колокольным перезвоном. - Па-апрашу документики.

Исус повернулся к нему и стоял, молча, разглядывая холодную голову постового. А тот, сдерживая порыв горячего сердца, полез чистыми руками в единственный карман на тунике задержан­ного.

- У вас здесь, кажется..., - сначала уверенно проговорил мент.

Но к своему удивлению вынул из неглубокого кармана туники Псалтирь в потрёпанном переплёте и, повертев её в руках, всунул обратно в опустошённый только что карман хитона, но так неловко, что небольшая книга застряла боком и теперь торчала углом наружу. Мент коротко сказал:

- Иди. Тебе туда, - и подтолкнул безработного сына плотника, даже не зарегистри­рованного, наверное, на бирже труда, немного вперёд, - туда, вдаль тёмного пере­улка.

Повернувшись по военному, совейский вертухай зашагал, не оглядываясь, прочь от Исуса, обратно к Тверской и исчез за углом дома. Милиционер смутно понял: безработный плотник был не факт. Фактом была книга, но он не знал, что с ней делать, поэтому засунул назад, в карман.

Унылая дорога с колдобинами через унылую пустоту ночи среди не менее унылых домов, серых, одиноких, наводила на такие же невесёлые мысли о смысле и ник­чёмности жизни. Только иногда вся эта устоявшаяся патриархальная бесприютность нарушалась тоскливым воем одинокой собаки то ли на неразбитый ещё фонарь, то ли на висящий под ним плакат: «Все в ОСВОД!» Что это такое собака не знала, но увиденные на плакате буквы хорошо провывались. Когда ещё выпадет так тоскливо и сладостно повыть по написанному тексту? Кто знает, может быть, она мечтала научиться чи­тать, только у неё плохо пока получалось и это тоже отражалось в безысходном вое. А, может быть, сказывалась генетическая связь с дикими предками, которые тоже любили повыть на луну. Потом собака умолкла, потому что вечером на окраине города не фырчали ни полуторки, ни тем более шикарные «Победы». Даже случайные велосипедисты, в полосатых футболках и широких шароварах, очень похожих на казацкие, не катались здесь в эту пору. Так что отреагировать на вой было некому, а собакам, как и всем человекам, обязательно нужен был слушатель.

По пустырю, что за городскими огородами меж Москвой рекой и далёкой монастыр­ской стеной иногда пролетал резвый весенний ветерок, донося из-за реки еле слышный гул далёкого товарняка. Звук этот, такой же сиротливый, как вой собаки, умирал потихоньку на западе, будто последний вздох давно уснувшего солнца.

Пуст далёкий пустырь, как воспоминание о любви, когда-то чуд­ной, словно первые нежные ростки, но под перекатом времени превратившиеся в жухлую осеннюю траву. И тогда сердце человека появляется такой же пустырь, который разрастается во всю ширь видимого мира и старается подмять под себя не только одного случайного человека, а пленить всех, живущих ныне. Потому что по земле разливается Красная Пасхальная неделя.

В эту вторую пасхальную ночь вышел сюда на пустырь меж рекой Москвой и мо­настырской стеной - Исус. Он шёл в белом балахоне, простоволосый, под встречный ветер с реки, не зная, куда, на чей зов, и рядом, словно зная куда, ша­гала, качаясь под месяцем в бледности ночи по пустырю его тень.

Неслышно шагал Исус, не тревожа псов, вдали от домишек. Лишь изредка дре­безгнёт у него под ногой обрезок жести или обломок коробки от консервов, - да мало ли чего. Было на том пустыре свалочное место, и дети, и псы растаски­вали оттуда отбросы города - кто куда. Исус шёл. Уже далеко от него мона­стырь и древний огляд башен со стен, уже далеки и домишки, - только гряды с гнилью овощей и прелый запах, и нигде кругом не видать человека: один Исус.

И вдруг крик в ночи. Не обман, - крик: живой, прямо от берега, высокий, человече­ский - вопль о помощи: женщина кричит. Она крикнула раз, другой, третий, всё пронзительнее, потом глуше, как-то взвизгнула, застонала, - и снова криком зо­вёт: