Ангел. Ты (не) пожалеешь

Глава 7. Спасение

Ангелина

Мы медленно ползли вперед, вслепую, ориентируясь лишь на смутные очертания дороги. Снег хлестал по стеклам с такой силой, что казалось, мы плывем в молочном коктейле. Напряжение в салоне висело плотное, почти осязаемое.

Внезапно Всеволод Игоревич, не отрывая взгляда от белой пелены за лобовым стеклом, скомандовал:

— Миронова, смотри внимательно! Не пропусти огонек!

Что-то во мне ёкнуло. Возможно, усталость, возможно, накопившееся раздражение от всей этой ситуации. Я повернулась к нему и, стараясь, чтобы в голосе не звучала наглость, а лишь усталая констатация факта, сказала:

— Всеволод Игоревич, вообще-то, у меня имя есть. Меня зовут Ангелина. Но, учитывая, что ситуация у нас экстремальная и неизвестно, чем закончится, я разрешаю вам называть меня Лина. Так мне будет приятнее. И, возможно, зрение обострится от приятного обращения.

Я зажмурилась, внутренне съежившись и ожидая вспышки раздражения. Но вместо этого услышала короткий смешок. Я рискнула взглянуть. Он смотрел на меня, оторвав на секунду взгляд от дороги, и в его обычно строгих, серых и холодных, как этот вечер, глазах плескалась усмешка. Оказывается, у этого железного человека есть чувство юмора. И улыбка у него... очень красивая. Не та голливудская, для показухи, а настоящая, с легкими лучиками вокруг глаз.

— Идет, — кивнул он. — Впредь буду обращаться только по имени. Только Лина. Договорились. А теперь, Лина, не пропусти огонек.

— Есть! — бодро ответила я, чувствуя необъяснимый прилив сил.

Этот короткий обмен репликами прошел мимо ушей нашего главного юриста. Сергей сидел, вцепившись в подлокотник, его лицо было бледным, а губы беззвучно шевелились, будто он читал про себя какую-то отчаянную молитву.

— Господи, — прошептал он наконец, и голос его дрожал. — Господи, если мы выберемся отсюда целыми и невредимыми... я... я клянусь... Никогда. Больше ни одной командировки! Ни-ког-да! Я буду работать только из офиса! Только бы выбраться...

Он был в такой агонии страха, что его было даже жалко.

Буквально через пять минут нашего ползучего движения сквозь снежную мглу я увидела это. Сначала это была всего лишь крошечная точка, едва различимая желтоватая мушка в сплошной белой круговерти. Но она не исчезала.

— Свет! — почти закричала я, тыча пальцем в лобовое стекло, сердце заколотилось где-то в горле. — Вон там! Смотрите! Свет!

Всеволод Игоревич нажал на газ, и машина, подпрыгнув на очередной кочке, выкатила на небольшую поляну. И там, словно сошедший со страниц русской сказки, стоял он — настоящий теремок. Деревянный, с резными наличниками и ставнями, под крутой заснеженной крышей. Над входом висел старый кованый фонарь, отбрасывающий на искрящийся снег такой теплый, такой живой и желанный желтый круг, что слезились глаза. А из трубы поднимался в небо густой, такой домашний и уютный дымок.

Радости нашей не было предела. Мы дружно, как по команде, выдохнули, и даже Всеволод Игоревич, всегда сдержанный, проронил тихо, но очень искренне: «Ну, слава Богу».

Сергей преобразился мгновенно. Его панику как рукой сняло. Смертельная бледность сменилась румянцем, а животный страх — живым, почти детским интересом и любопытством.

— О! А есть ли здесь вероятность того, что нас накормят? — произнес он, уже с надеждой вглядываясь в освещенные окна. — Я читал, что в таких местах часто готовят по домашним рецептам. Возможно, даже щи...

Мы вылезли из машины, и ледяной, пронизывающий ветер ударил снегом в лица, заставляя вздрогнуть и втянуть головы в плечи. Но сейчас он казался не таким уж и страшным, почти свежим. Потому что перед нами было наше спасение. Этот сказочный терем излучал непоколебимое спокойствие и надежность. Казалось, он ждал нас здесь всю свою жизнь, чтобы в эту снежную, слепую ночь стать нашим пристанищем. Тихим островком тепла в бескрайнем, бушующем море холода и тьмы.