Ангел. Ты (не) пожалеешь

Глава 13. Кульбит

Всеволод

Сергей, поборовший свой страх ради впечатления Лины, был, надо отдать ему должное, почти героем. Почти. Он неуклюже, осторожно взобрался по скрипучей лестнице, замер наверху и с торжествующим видом начал шарить в кармане в поисках телефона.

— Видите, Ангелина? — крикнул он, озираясь. — Главное — соблюдать технику безопасности и… Ай!

Он неудачно повернулся, его ботинок соскользнул с обледенелой перекладины, и следующее, что мы увидели, — это наш главный юрист, ни капли не грациозно падающий вниз с двухметровой высоты с выражением абсолютного ужаса на лице. Мы в едином порыве ахнули.

Ангелина метнулась к нему, на бегу крича:

— Сергей Владимирович, не шевелитесь! Замрите!

Что-то острое и неприятное кольнуло меня под ложечкой при виде того, как она бросилась к нему. Эта мгновенная, инстинктивная забота… Я сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается глупая, иррациональная волна раздражения.

К счастью, сугроб вокруг дома был таким глубоким и мягким, что Сергей буквально утонул в нем, подняв фонтан искрящегося снега. Оттуда сразу же раздались приглушенные вопли:

— Статья Трудового кодекса! Несчастный случай на производстве! Я требую созвать комиссию!

Оценив ситуацию, Лина помогла ему выбраться из снежной могилы. По тому, как он, бледный и дрожащий, отряхивался, было ясно — его карьера верхолаза на этом завершилась.

Снежана, вздохнув, повела его в дом отогреваться и успокаиваться.

А Лина тем временем решительно шагнула к лестнице.

— Я смогу! — бросила она мне через плечо, и в ее глазах читался вызов.

Все произошло очень быстро. Прежде чем я успел что-то сказать или остановить, она уже была наверху. Движения ее были легкими и точными, как у кошки, без тени страха или неуверенности, которые только что демонстрировал Сергей. Она уверенно встала на узкую площадку, достала телефон и подняла его над головой.

— Есть! Ура! — ее радостный, звонкий крик прозвучал для меня как самая прекрасная музыка. Я не мог отвести взгляд. В ней было столько жизни, столько огня и решимости, что перехватывало дыхание. Я восхищался ею в этот момент — искренне и безоговорочно.

Она тут же набрала номер, и ее лицо сразу озарилось теплой, нежной улыбкой, которая заставила мое сердце сделать непрошенное сальто.

— Мамулечка! Не волнуйся! У меня все хорошо… Да, попали в небольшую метель, но мы в безопасности…

Я стоял внизу и слушал ее успокаивающий, ласковый голос, и что-то в груди сжималось от странной, щемящей нежности. Она говорила с матерью так, как, наверное, будет когда-нибудь говорить с нашим ребенком. Эта мысль ударила меня с неожиданной, почти физической силой. «О чем это я? С каких пор я думаю о детях? О наших детях?» — отрезал я сам себя, пытаясь вернуть жесткий внутренний контроль. Старые чувства. Я не должен.

— …Мамочка, будь спокойна, позже еще позвоню, а может быть, уже и приеду.

Она закончила разговор и тут же набрала новый номер, мгновенно переключившись в деловой, собранный режим. Ее лицо преобразилось, взгляд стал сосредоточенным и твердым.

— Надюша! Да, это я… Срочно: мы застряли…

Она четко и по делу отдавала распоряжения по вызволению нас из снежного плена моему секретарю, и снова я не мог не восхищаться. Секунду назад — нежная дочь, а сейчас — компетентный менеджер, берущий ситуацию под контроль. Она была невероятна, эта женщина. Она всегда была невероятной.

И все это время я стоял и ждал, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение, свинцовое и тяжелое. Мне нужно было знать, что с Мирой. Это ожидание, эта беспомощность, были похожи на пытку.

— Лина, спускайся, — наконец не выдержал я, голос прозвучал резче, чем я планировал. — Я тоже должен позвонить.

Она посмотрела на меня сверху, и я увидел в ее глазах мгновенное понимание. Она кивнула и начала спускаться. Я поднял к ней руки, приглашая спуститься прямо ко мне. Это был инстинктивный, не обдуманный жест, полный заботы и желания обезопасить ее, даже зная, что она и сама прекрасно справится. Она на мгновение застыла, потом ее лицо озарила смущающая меня до глубины души улыбка, и она буквально спрыгнула в мои руки. Я поймал ее, мимолетно ощутив легкость и тепло ее тела, задержав ее в объятии на секунду, я тут же отпустил, словно обжегшись.

Внутри все перемешалось — восхищение ее смелостью, злость на самого себя за эту глупую слабость, за ту дурацкую ревность, что скрутила меня при виде ее заботы о Сергее. И та самая старая, давно похороненная нежность, которая сейчас поднималась из пепла с угрожающей скоростью.

Когда она была на земле, я, пытаясь вернуть себе почву под ногами и отгородиться от нахлынувших чувств, добавил, стараясь, чтобы голос звучал сухо и начальственно:

— И своему секретарю распоряжения я в состоянии отдать сам.

Эффект был мгновенным. Она опустила глаза, ее улыбка, такая живая и яркая секунду назад, растворилась без следа, уступив место смущению и, возможно, обиде.

— Простите, — тихо сказала она.

И, не глядя на меня, молча поплелась в дом, оставив меня одного на морозе с грузом собственной раздражительности.