Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 1.

В тот день Могучий лес молчал так, будто прислушивался к моим шагам. Я шла к границе и чувствовала спиной взгляды деревьев, не злые, нет. Скорее… внимательные. Как будто лес решал: отпустить меня или передумать в последний миг. У ворот, где стволы старых дубов сходились аркой, уже ждала карета. Не парадна, не блестящая, а крепкая, дорожная. Тёмное дерево, железные уголки, широкие колёса, будто ей не страшны ни грязь, ни камни. На дверце маленький знак, дубовая ветка с серебряной лентой. Эту карету для нас достали не в городе. Отец говорил, что её привёл к самой границе мастер-колёсник из Подлесной деревни, которая ещё не разучилась торговать с лесом честно, без хитростей. А древесину для корпуса дали хранители. — Чтобы карета знала, где дом, — сказал отец, и мне стало не по себе: будто даже колёса понимали больше, чем я.

Рядом стояла моя наставница по этикету — госпожа Эвелина Ларнес. Она была такой прямой, что, казалось, если на неё поставить чашку — та не прольётся. Сухие аккуратные руки в перчатках, строгий взгляд, который замечал всё: и мятую складку, и сбившуюся прядь, и мою попытку спрятать волнение.

— Садятся в карету спокойно, Ангелия, — сказала она. — Без суеты, колени вместе, спина прямая, подбородок не опускать.

Я вдохнула, подняла платье ровно настолько, насколько дозволено приличиями, и села. Не рухнула — опустилась, как учила мама. Сердце стучало так, будто тоже хотело выскочить вслед за мной из леса. Карета тронулась мягко. Сначала мы ехали по знакомой дороге между деревьев. Лесной свет был зелёным и живым — он всегда такой в Могучем лесу, даже в солнечный день. Я смотрела в окно и ловила себя на том, что ищу глазами знакомые места: тот камень у корней, ту тропинку, по которой мы ходили собирать ягоды. Как будто я боялась, что, если отвернусь, лес исчезнет.

— Держите спину, — тут же сказала госпожа Эвелина, едва я расслабила плечи. — Не сутультесь.

— Да, наставница Эвелина… — ответила я и выпрямилась так резко, что у меня свело лопатки.

Она кивнула, будто поставила галочку в голове.

— Повторим, приветствие незнакомого дворянина: как?

— Лёгкий поклон… взгляд… не слишком долго… — я пыталась вспомнить точные слова.

— В глаза — кратко. Затем взгляд чуть в сторону. Вы не вызываете, но и не прячетесь. И руки, где руки?

Я быстро сложила их на коленях.

— Вот так?

— Почти. Ладонь на ладонь, пальцы расслаблены. Вы не должны выглядеть так, будто готовы схватить нож или булочку.

Мне хотелось возразить: в лесу никто не умирает от того, что держит булочку, — но я только сглотнула.

Мы выехали из леса, и всё вокруг стало другим, просторным. Небо — огромным, слишком высоким, будто мне его выдали без инструкции. Поля тянулись до горизонта, трава была выцветшей, кое-где стояли редкие деревья, согнутые ветром. По обочинам мелькали камни и низкие изгороди, а ручьи блестели холодным серебром.

— На приёме вы не едите сразу, — продолжала госпожа Эвелина, будто у меня впереди обязательно будет приём, и я не окажусь где-нибудь в грязи по колено. — Сначала разговор. Бокал держат за ножку. Хлеб ломают, а не кусают. Суп — без звука.

— Да, наставница Эвелина… — повторила я.

Чем дальше мы ехали, тем больше дорога казалась чужой. И вдруг впереди показались покосившиеся крыши.

— Деревня, — сказала я и прижалась к стеклу.

Сердце почему-то неприятно сжалось.

— Заброшенная, — ответила госпожа Эвелина. — Здесь не стоит останавливаться.

Но дорога всё равно вела мимо.

Дома стояли близко, тесно — как будто когда-то люди прижимались друг к другу от ветров или страха. Окна были пустыми, чёрными. У некоторых крыш провалились углы, заборы заросли колючим кустарником. На маленькой площади криво торчал колодец, рядом валялась перевёрнутая телега. Я представила, как тут когда-то пахло хлебом, как кто-то смеялся, ругался, спешил домой. Как дети бегали босые летом, в огромных валенках зимой.

— Сколько лет назад здесь жили люди? — спросила я почти шёпотом.

— По дорожным записям — около шестнадцати, — неохотно ответила наставница. — Люди ушли быстро.

Причины не обсуждаются при воспитанницах.

Я хотела сказать: я не просто воспитанница, — но не успела.

Тук. Звук был тихий, будто кто-то постучал по дереву. Карета проехала ещё немного. Тук-тук.

Я выпрямилась мгновенно.

— Вы слышали? — спросила я.

Госпожа Эвелина нахмурилась.

— Возможно, камень.

Тук! Теперь — рядом, будто прямо под нами. Кучер натянул поводья, лошади фыркнули, карета остановилась.

Мы вышли. Воздух в заброшенной деревне был другой — холодный, пустой, с запахом старой сырости. Тишина тут казалась слишком плотной, как ткань. Кучер обошёл карету и вдруг позвал нас:

— Госпожи… тут коробка.

Я увидела её сразу — небольшая деревянная коробка, обёрнутая грубой тканью, привязанная к раме у заднего колеса. И она… двигалась.

Тук. Стук шёл изнутри.

— Ангелия! — резко сказала госпожа Эвелина. — Не прикасайтесь— Но я уже присела и стала развязывать узлы. Пальцы дрожали, а внутри всё сжималось от ужасной догадки.

Крышка приоткрылась. Оттуда высунулась взъерошенная голова.

— Только не кричи, — прошептала голова и глаза моргнули. — Я нормально.

У меня будто воздух выбили из груди.

— Ты?!

Это был мой братишка Ален, младший. Вечно исчезающий, вечно я только на минутку, вечно находящий приключения там, где даже взрослые стараются не задерживаться.

— Ты что сделал?! — слова вылетели сами, острые, злые, почти чужие.

Он виновато улыбнулся, но улыбка дрогнула.

— Я не хотел, чтобы ты одна…

— Ты убежал! — я наклонилась к нему ближе и почти зашипела, хотя голос у меня дрожал. — Родители думают, что ты дома. Ты понимаешь, что мог замёрзнуть? Задохнуться? Мог… мог…

Я замолчала, потому что увидела, как он дрожит. Губы посинели, руки сжаты так, будто он держал в них свой страх.