Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 2.

Ален.

Я встал ещё затемно, когда в доме все спали. Даже лес спал — по-своему, настороженно, но тихо. Я лежал и смотрел в потолок, а внутри у меня всё прыгало, будто в животе поселился заяц: сегодня Ангелия уедет, и я тоже. Я долго думал, что скажу, если меня поймают. Думал, и не придумал ничего такого, что остановило бы меня. Потому что я мечтал о путешествиях всю жизнь. Я даже слова всю жизнь раньше говорил осторожно, а вдруг окажется, что моя жизнь маленькая и короткая. Но с тех пор, как появилась она, сестра, жизнь стала настоящей, длинной, как дорога.

Я знал, что у меня есть сестра. Всегда знал, будто это знание было спрятано во мне, как семечко под корой. А потом она появилась — внезапно, как молния в ясном небе: вот я один, а вот уже не один. И я полюбил её сразу, целиком, без рассуждений, как любят дом, когда долго жил под чужой крышей. Утром я выбрался наружу осторожно, без скрипа, без лишних вдохов. Карета стояла у границы Могучего леса, и я боялся, что лес меня не выпустит: схватит корнями за сапоги, заведёт тропинками обратно. Но лес… пропустил. Просто раздвинул тень между деревьями, и я понял: он всё знает. И всё равно отпускает. Может, потому что я — из него. Может, потому что я — к ней. Я подбежал к карете, когда кучер отвлёкся, и сунулся вниз, туда, где под рамой висела дорожная коробка. Я сам её приметил ещё вчера: крепкая, с тканью поверх, привязанная ремнями. Взобраться было труднее, чем я думал — руки скользили, колено ударилось о железо, но я стиснул зубы. Если уж решил — не отступать из-за синяка.

Я залез внутрь, притянул крышку и замер. Запах был как у старых досок и пыли, а ещё чего-то сладкого, может, сухих трав. Сначала мне казалось, что я задохнусь, потом стало нормально, я лежал и слушал: вот хлопнула дверца кареты, вот заговорили взрослые голоса, вот колёса шевельнулись, и мир поехал. Я улыбался в темноте, пока улыбка не устала. Потом всё было как в странном сне: стук колёс, подскакивающее дерево под щекой, тряска, холод, и голоса сверху. Противная тётка — наставница. Я её сразу невзлюбил, хотя видел всего пару раз. Слишком ровная. Такие всегда говорят так, будто ты виноват заранее.

Я слушал, как она учит Ангелию: спина прямая, не сутультесь, пальцы так, поклон вот так. Хотелось засунуть ей за шиворот жука, или лягушку. Чтоб она подпрыгнула и хоть на секунду стала нормальным человеком, а не линейкой в платье. Но я терпел, ради Ангелии. Когда меня нашли, я думал, сестра меня съест. И она почти съела — глазами. Ругала шёпотом, но так, что я бы предпочёл крик. И всё равно… она не оставила меня. Это главное. Теперь я ехал в карете, рядом с ней, под её плащом, и дорога за окном была такой, какой я её представлял в мечтах: луга, ровные как расстелённая ткань, полосы леса вдали, редкие домики, стога сена, птицы, летящие низко над землёй. Небо было огромное, и мне всё казалось, что сейчас из него кто-нибудь выйдет и скажет: Эй, мальчишка, тебе сюда нельзя. Но никто не выходил. К полудню мы доехали до небольшого городка, где решили остановиться перекусить. Я выглянул в окно, и у меня внутри всё затеплилось от любопытства.

Городок назывался Вересковый Брод. Он стоял у мелкой речки, через которую был перекинут каменный мост, и вода под ним шумела, как будто спорила с берегами. Улицы были узкие, мощёные неровным камнем; дома двухэтажные, с деревянными балками, местами кривые, словно их строили по памяти, а не по линейке, как бы понравилось нашей противной тётке. Таверна называлась «У Пегого Оленя». Вывеска была старая, с облупившейся краской: олень действительно был пегий, будто кто-то промахнулся кистью. Внутри пахло жареным луком, хлебом и дымом. Столы — грубые, потёртые, лавки скрипучие. И людей — полно. Там были возчики в грязных сапогах, торговцы с мешками, солдаты в потертых плащах, пара ремесленников с руками, чёрными от работы. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то ругался, кто-то ел так, будто боялся, что еду отнимут. Я смотрел на них и думал: вот оно, настоящее, не сказка. Госпожа Эвелина, конечно, сидела так, будто даже лавка должна быть благодарна за её спину. Ангелия пыталась держаться так же, но у неё выходило живее. Мне принесли миску похлёбки и кусок хлеба — я ел быстро, и сестра разок легонько стукнула меня по руке взглядом: мол, не торопись так. Но я видел, что ей самой непривычно среди этого шума. Потом Ангелия сказала, что нам нужно зайти на рынок.

— Тебе нужна одежда, — тихо сказала она мне, будто это была тайная миссия. — Ты ведь… совсем без всего поехал.

Я хотел сказать: Да ладно, я и так справлюсь, — но понял, что ей важно позаботиться обо мне. И я просто кивнул. Перед выходом она взяла меня за руку крепко-крепко.

— Не отпускай, — сказала она.

И я не отпустил.

Рынок в Вересковом Броде был шумный, как птичий базар. Палатки стояли рядами, натянутые ткани хлопали на ветру. Продавали всё: сушёную рыбу, яблоки, ленты, ножи, деревянные игрушки, ткань, сапоги, травы. И людей — столько, что меня пару раз толкнули так, что я чуть не врезался в чужой мешок. И пахло там… по-всякому. У одних — хлебом и специями, у других — потом, мокрой шерстью и чем-то кислым. Многие были дурнопахнущие, особенно те, кто стоял у мясных рядов или тащил на себе корзины. Я морщился, но терпел: это тоже часть дороги.

Я слышал, как госпожа Эвелина шипит Ангелии:

— Леди не пристало ходить среди таких… тесных мест.

Ангелия только сжала мою руку сильнее и пошла дальше, будто упрямство у неё было не меньше, чем у меня.

Монет у нас действительно было много. Я увидел, как Ангелия достала небольшой мешочек — не огромный, но тяжёлый по звуку, когда он стукнул о ладонь. Торговцы сразу становились ласковее, кланялись ниже, улыбались шире. И это меня разозлило: выходит, улыбка тоже стоит денег. Мы выбирали мне одежду долго. Сначала у одного торговца — штаны: тёмные, крепкие, с нормальными швами. Потом рубаху — простую, льняную, чтобы не чесалась. Потом тёплый жилет, потому что вечера уже холодные. Я крутился, примерял, а Ангелия смотрела так серьёзно, будто выбирала мне не одежду, а новую судьбу.