Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 3.

Риан.

Я стоял у рыбных рядов, там, где всегда пахнет мокрой чешуёй, солью и старой бочкой. Если встать чуть в стороне, тебя не гонят, но и не замечают, как раз то, что нужно, когда ты просишь милостыню и стараешься не схватить лишний пинок.

Просил я тихо. Не ныл, не тянулся к рукавам — за это на рынке бьют. Я просто ловил взгляд и говорил одно и то же, будто молитву:

— Сударь… госпожа… на хлеб… хоть медяк…

Иногда добавлял, что голодный. Иногда — что один. Но чаще молчал: чем больше объясняешь, тем больше на тебя смотрят как на грязь.

На мне была рваная куртка, когда-то серая, теперь вся в пятнах, да и то короткая, рукава не доставали до запястий. Штаны из разной ткани, мать в своё время перешивала из чужого добра; на коленях дыры, подвязанные верёвкой. Ноги в обмотках и стоптанных башмаках без шнурков, больше похожих на куски кожи. Я был худой, как прут, и всегда хотел есть так, что живот слипался с позвоночником.

Я заметил её не сразу — сначала услышал. У таких людей шаги другие: не торопятся, не шаркают. И вокруг них воздух будто выравнивается: продавцы становятся повежливее, ругань затихает, головы поворачиваются.

Я поднял глаза, и увидел красивую леди. Не из тех, что вырядятся ярко и кричат о себе, а тихую, чистую, будто светлую. Плащ на плечах сидел ровно, как будто ему не надо держаться за ткань, сама ткань держалась за неё. Рядом с ней шёл мальчик моего возраста. Не избалованный, просто… нормальный. С тёплыми руками в рукавах, с волосами чистыми, с глазами, в которых нет вечного ожидания удара.

Я не сразу решился протянуть ладонь. Такие проходят, и ты для них просто пятно на мостовой.

Но леди прошла мимо и… на мгновение задержала руку у складки плаща. Так, словно поправила застёжку. И в этот же миг что-то холодное и тяжёлое оказалось у меня в ладони. Я даже не понял как: не звякнуло, никто не увидел. А я стоял и сжимал монетку, будто она могла исчезнуть от одного взгляда.

Она не посмотрела на меня в упор, только краешком глаз, как на что-то, что хочется защитить, но нельзя показывать. Мальчик рядом тоже прошёл, и мне показалось, что он хотел оглянуться, но не оглянулся.

Я спрятал монетку в кулак и долго держал руку у груди, чтобы не выронить от дрожи. Потом ушёл с рынка — быстро, петляя, потому что если кто заметит, что у нищего деньги, отнимут.

Я купил лепёшку, горячую, с коркой, которая царапает губы, и кусок дешёвой копчёной рыбы. И ещё кружку густого супа у старухи, что варила на краю площади. Я ел так, будто это последний раз.

Сначала радость ударила в голову, потом тепло пошло по животу, а потом я наелся до икоты, громкой, стыдной. Я сидел за телегой, чтобы меня не видели, и смеялся сквозь икоту, прижимая ладонь ко рту. Слёзы сами лезли. Я не помнил, когда ел досыта.

И тогда, прямо там, с крошками на подбородке, я подумал: я найду её. Не чтобы снова просить — нет. Чтобы сказать спасибо, чтобы вернуть, или отработать. Потому что монетка была не просто едой. Она была как… знак, что я ещё человек.

Я жил один давно. Мать… мать убили Красные всадники.

Я помню день до мелочей, как будто кто-то ножом вырезал его в голове. Мы жили на окраине, ближе к дороге. С утра было тихо, даже птицы не кричали. Потом — шум копыт, как будто земля стала барабаном. Я выбежал на порог, и мать схватила меня за ворот:

— В дом, сейчас же!

Красные всадники въехали во двор как в свой. Смеялись, и у них были такие лица, будто они не людей видят, а вещи. Они спрашивали про еду, про деньги, про то, где прячутся мужчины. Мать стояла ровно, не плакала, только пальцы у неё побелели на моём плече.

Она сказала, что у нас ничего нет.

Один из них ударил её — просто так, без злобы даже. Как проверяют крепость доски. Я рванулся, закричал, но другой схватил меня за шиворот и швырнул к стене. Я ударился головой, и всё поплыло. А потом — уже как через стекло: мать упала на колени, подняла руки, сказала что-то, чего я не разобрал… и больше не встала.

Дом они перевернули, но брать было нечего. Уехали, оставив грязь, кровь и тишину.

Я сидел рядом с матерью, тряс её за рукав и звал, пока не охрип. Потом пришли соседи. Кто-то перекрестился, кто-то сказал: Бедная, кто-то отвёл меня к соседям через дорогу, но через пару дней вернули обратно в дом, люди занялись своими бедами, а я остался.

Отца я не знал, мать никогда не рассказывала. Иногда, когда она думала, что я сплю, она смотрела в окно так, будто ждала. А потом сжимала губы и уходила к печке. Один раз я спросил, и она ответила слишком быстро:

— Нет у тебя отца, есть я.

Сначала я верил. Потом понял: она просто берегла меня от правды. Или от позора. Или от боли — своей.

После её смерти я пытался жить как взрослый. Работал у лавочников за корку, носил воду, помогал разгружать мешки. Но меня гнали, потому что худой, потому что слабый, потому что за мной нет никого. И вот я оказался на рынке — там всегда есть кто-то, кто бросит медяк, и всегда есть кто-то, кто отнимет.

Но монетка той леди… она была другой.

Я начал искать её на следующий день.

И на следующий.

Я бродил по тем улицам, где люди с чистыми плащами. Смотрел на экипажи. Подбирался к воротам домов, где стражник не пускает, но можно встать так, чтобы увидеть, кто выходит. Я спрашивал на рынке у продавцов, не видели ли они леди с мальчиком, — меня отталкивали или смеялись. Но я не отступал. Я запомнил, как сидит на ней плащ, как падают волосы, как она держит голову. Я запомнил мальчика — его рост, его походку. И главное — то, что монетку она бросила незаметно. Значит, она не хотела похвалы, а такие не бывают случайными.

Долго ничего не было, пока однажды я не увидел макушку пацанёнка — знакомую, и двух других леди.

Одна была она — та самая. Другая постарше, строгая, в тёмном, с лицом, будто выточенным из камня. Наставница, подумал я сразу, хотя не знал слова. От неё пахло правилами.