Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 6.

Лорд Бертан Аверет Теос.

Я видел многое: голодные годы, когда крестьяне варили траву, и богатые годы, когда люди начинали верить, будто беды закончились навсегда. Видел, как рода поднимались и падали, как клятвы давали с огнём в глазах, а потом нарушали их же ради тёплого места при дворе. Но в тот вечер, когда в моём доме сидела молодая женщина под чужой фамилией, я впервые за долгое время почувствовал не просто тревогу — поворот истории. Она назвалась Сарен, как и договорились. Но я не был ребёнком, чтобы цепляться за слово. Я видел в ней черты лица, прошлых королей, видел взгляд. И видел, как мой сын — Линет, держится рядом с ней не как хозяин рядом с гостьей, а как человек рядом с тем, за кого он уже однажды решил умереть.

Мы собрались в малом кабинете, не в парадном зале, где у стен есть уши, а там, где шум камина заглушает лишнее. Я приказал подать только вино и закуску, без слуг. Дверь закрыли, охрана осталась в коридоре. Внутри были мы трое: я, Линет и она.

Я начал первым — потому что старший в доме, потому что обязан назвать вещи прямо.

— Красные Всадники снова появились на тракте к Южному перевалу, — сказал я. — Не как отряд короля и не как стража. Как… падальщики. Сначала берут налог, потом зерно, потом девок. Если кто-то сопротивляется, жгут амбар, иногда и дом.

Она слушала, не перебивая. Не играла в сочувствие — и это мне понравилось. Сочувствие легко надеть, как красивую ленту, а вот внимательность — редкость.

— Насколько далеко они заходят? — спросила она. Голос ровный, без дрожи. — Это отдельные банды или единое командование?

Я чуть прищурился. Большинство женщин её возраста спросили бы: Сколько их? Кого убили?, Можно ли остановить? Она спросила то, что спрашивает человек, который считает.

— Были разрозненные, — ответил я. — Теперь нет. Они метят одинаково: красная лента на древке, конские попоны с тем же знаком. И действуют так, будто им дали право не отвечать ни перед кем. Значит, у них либо крыша при дворе, либо приказ сверху.

Линет, до этого молчавший, подался вперёд.

— Отец, — сказал он, — либо тут не работает. Я видел их капитана у городских ворот три недели назад. Его пустили без досмотра, с королевским письмом.

Я посмотрел на сына внимательно, он редко говорил впустую.

— Значит, король не просто закрывает глаза, — произнёс я. — Он кормит их.

Она опустила взгляд на стол — на мгновение, будто укладывала новую истину в голову так же аккуратно, как укладывают карту в тубус.

— И всё же король не станет открыто признавать их своими, — сказала она. — Значит, Красные Всадники делают то, что удобно королю, но стыдно назвать приказом.

Я невольно усмехнулся.

— Вы думаете, ему стыдно?

Она подняла глаза. И я увидел в них не юношескую горячность, а холодный, взрослый расчёт.

— Ему может быть не стыдно, — ответила она. — Но ему важно, чтобы стыдно было другим. Чтобы благородные роды оставались в иллюзии законности. Чтобы храм мог молчать, не запачкав руки. Чтобы народ видел в Красных Всадниках не королевскую руку, а бандитов на местах.

Тут я понял: передо мной не просто наследница, которую прятали. Передо мной — человек, который уже строит власть в голове.

— Что в королевстве? — спросила она. — Как держатся земли? Кто с кем?

Я вздохнул. Мне не хотелось вываливать на неё всю грязь, но она пришла не за сказками.

— Двор разделён, — сказал я. — Старые роды, что помнили прежнего короля, отодвинуты. Те, кто поднялся при нынешнем, держатся за него зубами. По дорогам стало опаснее, торговля просела: караваны режут, защита продаётся дважды — сначала её берут Красные, потом королевская стража. В городах растёт налог, на селе — голод. Люди ропщут, но без лидера ропот не становится бунтом.

— А храм? — спросила она.

— Храм молчит, — ответил я сухо. — Когда молчит — значит торгуется, или боится.

Она кивнула, будто ожидала.

— У нас мало времени, — произнесла она тихо, и в тишине эта фраза прозвучала, как приговор. Потом добавила: — Вы говорили Линету, что у вас есть весть от магистра Таэлана. Что удалось выяснить?

При имени магистра я почувствовал, как в груди не приятно кольнуло.

Таэлан был из тех людей, с которыми лучше дружить издалека: умный, опасный, и слишком хорошо понимал, как устроены люди. Но именно таких и нужно иметь на своей стороне, когда речь идёт о троне.

— Таэлан не пишет прямо, — сказал я. — Он передаёт через купцов и через монахов. Боится перехвата, но смысл я понял.

Линет вынул из внутреннего кармана сложенную бумагу без печати, с цифрами и знаками вместо слов. Я сразу понял: шифр. И снова отметил — девчонка не удивилась, она ждала этого.

— Он считает, что нынешний король — узурпатор не только по праву меча, — продолжил я. — Он подделал старые родовые записи. Есть следы, что в архиве Зелёной палаты меняли страницы: чернила свежие на листах, которые должны быть столетними. Таэлан нашёл монаха-писца, который видел, как из архива выносили книги ночью.

Она слушала так внимательно, что я видел: она уже представляет, какие свидетели нужны, какие документы, какие подписи.

— Имена? — спросила она.

— Таэлан не назвал в письме, — ответил Линет. — Только намекнул, что писец жив и спрятан. И что за ним охотятся.

Она медленно вдохнула.

— Значит, Красные Всадники могли быть не просто грабителями, — сказала она, — а инструментом зачистки. Убирают тех, кто помнит старую правду. Жгут деревни, где прячутся беглые слуги архивов. Давят дороги, чтобы никто не смог собрать слухи и свидетелей в одно место.

Я заметил, как она смотрит на огонь — будто видит в нём карту королевства.

— Магистр ещё что-то писал? — спросила она.

Я кивнул.

— Про кровь, — сказал я. — Он считает, что король боится не просто твоего имени. Он боится того, что твой род жив по закону. Что есть линия наследования, которую можно доказать не мечом, а бумагой и свидетелями. Таэлан ищет подтверждение брака твоих родителей и запись о рождении… — я замялся, потом сказал прямо: — И подтверждение того, что ты — не слух, а человек. Что бы представить вас после, перед народом.