Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 7.

Два дня в поместье пролетели так странно, будто кто-то сжал время в кулак. Снаружи всё выглядело мирно: чистый двор, запах выпечки по утрам, спокойные голоса слуг, лошади в конюшнях. Но внутри у меня всё время работала одна мысль: это не отдых. Это передышка, которую нельзя растратить.

Свое утро, я начанала с того, что проходилась по двору вместе с Линетом и его отцом: смотрела стражу, конюшни, склады. Я училась видеть дом не глазами гостьи, а глазами той, кто однажды будет отвечать за сотни таких домов. Отец Линета говорил сухо, по делу, без лишних красивостей. Я слушала и запоминала.

Потом — уроки с наставницей.

Госпожа Эвелина объявила танцы так, будто объявляла военный устав.

— Леди Сарен, — сказала она, когда мы остались в зале с гладким полом, — танец при дворе — это разговор, где тело обязано говорить так же ясно, как язык.

Я хотела ответить, что в моём положении разговоров и без того слишком много, но промолчала. Танцы — не каприз. Это средство, иногда единственное, что остаётся, когда рядом слишком много чужих ушей.

— Партнёр, — строго произнесла наставница, и посмотрела на Аэрона.

Он, кажется, понял по одному её взгляду, что спорить бессмысленно. Подошёл и протянул мне руку.

Я взяла — и ощутила знакомое тепло ладони. На минуту мне стало неловко: не потому что я не умею, а потому что слишком хорошо помню, как мы были рядом в Академии, как порой делили одеу постель, потому что было стрвшно. Но сейчас мы еще сильней повзрослели, Аэрон вырос настоящим красавчиком.

— Начали, — сказала наставница Эвелина.

Аэрон вёл уверенно, но бережно. Он держал меня так, как держат не только партнёршу по танцу — так держат того, кого обязались не уронить. Я слышала, как мои шаги становятся ровнее, как дыхание выравнивается. И на каком-то повороте мы на мгновение встретились взглядом — и мне показалось, что я снова дома, хотя дом теперь везде, где они.

— Ты хорошо танцуешь — тихо сказал он, когда музыка (воображаемая, наставница не позволила музыкантов ради простого урока) сделала паузу.

— С такими не заболуешь, я скосила глаза в сторону наставници, — ответила я. И добавила честнее, чем собиралась: — Я просто давно не позволяла себе быть… лёгкой.

Наставница, конечно, не оставила нас в покое.

— Локоть выше, поворот мягче, улыбка, леди, — сказала она безжалостно. — Улыбка — это часть танца.

— Вот это самое трудное, — пробормотала я.

Ален, который заглянул в зал вместе с Рианом, сделал страшно важное лицо:

— Сестра, улыбайся. Ты же будущая… — он запнулся, потому что лишние слова тут были опасны.

— Будущая головная боль, — подсказал Риан тихо.

Я не выдержала и засмеялась. Наставницатут же победно кивнула, словно доказала свою правоту.

В этот же день я провела время с Аленом и Рианом. У них была собственная маленькая война с этикетом, но она постепенно становилась похожа на игру, а не на бунт. Ален учил Риана читать более ровно — не по слогам, как на молитве, а нормально. Риан, в ответ, учил Алена простым вещам улицы: как определить, что человек собирается ударить, ещё до того как он замахнулся; как держать кошель так, чтобы не потерять; как не выделяться в толпе.

Я сидела рядом с книгой и делала вид, что читаю, а сама слушала их голоса и ловила себя на мысли: вот оно, то королевство, которое я хочу — где дети могут спорить о словах, а не о хлебе.

Вечером я ушла тренироваться.

У меня были клинки — два, и оба для меня значили больше, чем просто железо.

Оружие держит правду лучше многих людей. Клинок не делает вид — он либо в твоей руке, либо в горле.

Я тренировалась одна, но рядом всегда был Аэрон — не вмешивался, просто присутствовал. Иногда молча поправлял угол плеча или положение стопы. Иногда бросал короткое:

— Слишком высоко.

— Дыши.

— Не спеши.

С ним тренироваться было легче и тяжелее одновременно. Легче — потому что он понимал меня без слов. Тяжелее — потому что он не давал мне спуска.

На второй день Линет предложил мне то, ради чего, по его словам, меня вообще стоило задержать в поместье.

— Командир хочет посмотреть на тебя, — сказал он утром, когда мы завтракали. — Не как на леди, как на ту, за кем он будет вести людей.

Я поняла сразу: это не грубость. Это необходимость. Солдаты клянутся именам, но идут за теми, кого считают способными привести их домой.

Командир дома Теон — человек по имени Хорн — встретил меня на тренировочном дворе. Он был широкоплечий, с руками, которые помнили больше стальных рукоятей, чем рукопожатий. За ним стояли несколько солдат — не для запугивания, а для честного взгляда.

— Леди Сарен, — сказал он с уважением, но без лести. — Испытание простое.

— Говорите, — ответила я.

Он указал на полосу препятствий, устроенную прямо во дворе: бревно над ямой, мешки с песком, узкий проход между кольями, щитовая стенка, и в конце — круг, где обычно проводят учебные спарринги.

— Это не проверка силы, — сказал Хорн. — Это проверка головы. Вы проходите полосу, а на каждом участке — выбор. Ошибка не убьёт, но покажет, как вы думаете под усталостью.

Я кивнула. Меня не пугали такие вещи. Меня пугало другое — что я разочарую тех, кто уже рискнул ради меня.

Первый участок был прост: бревно над ямой. Двое солдат стояли по бокам и мешали — длинными палками, как в учебной схватке, заставляя держать баланс и не смотреть вниз. Я пошла, дыша ровно, не пытаясь спорить с их давлением — поддавалась ровно настолько, чтобы сохранить шаг.

Потом мешки: нужно было перенести один на другой конец двора, но командир добавил условие:

— На выбор: несёте быстро и громко или медленно и тихо.

Это было не про мешок. Это было про дорогу и охоту. Я выбрала медленно и тихо — и услышала, как Хорн хмыкнул, будто отметил.

Дальше — узкий проход между кольями. Там солдат нападал из-за спины мягким тренировочным клинком, и нужно было не победить его, а выйти, сохранив направление. Я вспомнила улицу Риана, вспомнила Академию и сделала то, чему учили: не принимать бой там, где он не нужен. Уход, поворот, шаг в сторону — и я уже вне прохода.