Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 8.

Мы ехали с самого рассвета — карета покачивалась на рытвинах, лошади фыркали, а за окнами менялась привычная городская каменная строгая линия на мягкие холмы, редкие рощицы и поля, где туман лежал, как молоко, разлитое по земле.

Я сидела прямо, как и полагалось, потому что наставница по этикету — госпожа Эвелина — умела одним взглядом напомнить, что спина должна быть ровной, подбородок — чуть выше, а руки — спокойно сложены. Она была из тех женщин, у которых даже молчание звучит укором. Ален, напротив, не сидел — он существовал в вечном движении. То выглядывал в окно, то шептался с Рианом, своим другом, то пытался незаметно стянуть с подноса печенье, которое нам подали на остановке. Риан был старше Алена всего на год, но выглядел рассудительнее.

— Мы уже почти? — в десятый раз спросил Ален.

— Почти, — сказала я, хотя сама не знала, что значит почти, пока впереди не показались первые крыши.

Городок был небольшим, но не бедным. Он лежал на пологом склоне, будто прижался к земле, чтобы не мешать ветрам, которые гуляли с равнин. Дома здесь были в два, редко в три этажа, с черепичными крышами цвета старого кирпича. Узкие улочки, вымощенные камнем, отполированным дождями и подошвами — блестели, как мокрые ленты. На центральной площади стоял фонтан: не роскошный, но аккуратный, с фигурой птицы, расправившей крылья. Рынок уже шумел — пахло яблоками, хлебом и дымком жаровен. А над всем этим возвышалась небольшая башня ратуши с часами, которые, казалось, шли на минуту медленнее, чем столичные — и это почему-то сразу успокоило.

Наш маленький особняк находился чуть в стороне, ближе к окраине, там, где город начинал растворяться в садах. Это было не поместье и не дворец — скорее, уютный дом для тех, кто хочет спрятаться от столичной суеты, но не терять достоинства. Двухэтажный, светлый, с серо-голубыми ставнями и крыльцом, обвитым сухими лозами — видно, летом здесь было зелено и прохладно. Камень стен был теплого песочного оттенка, а окна — высокие, с тонкими переплетами. Позади дома тянулся сад: яблони, несколько елей, дорожка из гравия и маленькая беседка, покосившаяся, но упрямо держащаяся.

Служащие — наемные, местные — уже ждали нас: управляющий, прачка, повариха, две горничные и паренек для двора. Они кланялись, переглядывались, принимали сундуки и корзины, а я вдруг ощутила странное чувство: будто мы не просто приехали в дом, а вступили в новую главу жизни, где каждый шаг будет иметь значение.

— Комнаты распределим после того, как вы умоетесь и переоденетесь с дороги, — сухо сказала наставница.

Но мальчишки, конечно, услышали только слово комнаты.

Едва мы вошли внутрь — пахло воском, чистым деревом и чем-то прохладным, как в старых домах — Ален и Риан исчезли, будто их ветром сдуло. Я успела только увидеть мелькнувшие спины, и уже по лестнице наверх разнесся их шепот и приглушенный смех.

— Ален! — окликнула я.

— Мы только посмотрим! — донеслось сверху.

Наставница Эвелина бросила на меня взгляд, в котором читалось: Вы позволите этому продолжаться? — и я, вздохнув, поднялась следом.

Второй этаж оказался простым: длинный коридор, несколько дверей, ковровая дорожка, слегка вытертая посередине. В одной комнате — светлой, с видом на сад — уже хозяйничали мальчишки. Они стояли посреди, как победители, и с таким видом, будто только что завоевали крепость.

— Мы берем эту! — заявил Ален.

Комната была угловая, с двумя окнами и широким подоконником. У стены — два узких кровати, рядом — сундук для вещей, маленький письменный стол и книжный шкаф, пустой, но обещающий приключения. На стене висела карта окрестностей — старая, с выцветшими линиями. Я сразу поняла, почему они выбрали именно её: карта была для них как приглашение к поискам.

— Вы хотя бы спросили, — сказала я строго.

— Мы знали, что ты скажешь нет, — честно ответил Риан.

Я сжала губы, чтобы не улыбнуться.

Свою комнату я выбрала рядом, но не напротив — чтобы не слышать каждое их слово, и всё же быть достаточно близко, если они решат устроить очередную катастрофу. Моя была чуть меньше, но уютнее. Одно окно выходило на дорогу и край города, я видела крыши и башню ратуши. В комнате стояла кровать с резным изголовьем, туалетный столик с зеркалом в деревянной раме и кресло у окна. На стенах — бледные обои с едва заметным узором из лилий. Здесь было тихо, и тишина казалась мне драгоценностью.

Вечером, когда мы уже распаковали вещи, а повариха — полная женщина с красными руками — подала горячий суп и хлеб, в ворота постучали.

Я услышала это первой. Сердце дернулось так, будто кто-то потянул за невидимую нить. И прежде чем успела подумать, я уже бежала — не по правилам, не по этикету, не по достоинству, а просто бежала.

— Госпожа! — крикнул кто-то из служащих, но я не остановилась.

На крыльце, у открытых ворот, стояла Алис.

Два года. Два долгих года, в которых было столько писем, столько недосказанного, столько скуки и ожидания — и вот она. Чуть выше меня, с теми же живыми глазами, которые всегда смеялись даже тогда, когда губы были серьезны. Волосы собраны в дорожный узел, плащ пыльный от дороги, но улыбка — чистая, как свет.

Я выбежала на улицу и… слезы сами хлынули. Я не помню, как оказалась рядом, как схватила её за плечи, как уткнулась лицом в её плащ.

— Алис… — только и смогла выдохнуть.

— Лютиция, — сказала она и обняла меня крепко, так, будто боялась, что я исчезну.

Служащие столпились чуть позади — прачка вытирала руки о фартук, повариха шептала что-то горничной, управляющий делал вид, что смотрит в сторону, но тоже улыбался. Даже наставница вышла на крыльцо — и, к моему удивлению, не сказала ни слова. Только чуть мягче стала линия её губ.

И тут рядом со мной мелькнула маленькая тень.

Ален выскочил следом за мной, будто его выстрелили из пушки, и с радостным воплем прыгнул на Алис. Она успела подхватить его — ловко, привычно.

— Ален! — рассмеялась она. — Ты вырос!