Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 12.

Леди Эвелина Ларнес.

Я увела Ангелию с бала раньше, чем музыка успела смениться на последнюю кадриль. Не потому, что она устала — нет, она держалась так, будто родилась под этими люстрами и прожила всю жизнь среди шелков и холодных улыбок. Я увела её потому, что воздух в зале стал густым от яда.

Бал у герцога и герцогини выдался пышным: золото на карнизах, зеркала в рост, вино, от которого у многих развязывались языки, и оркестр, что играл так сладко, словно пытался заглушить шорох чужих мыслей. Но мысли всё равно просачивались наружу — в шепотках, в полуулыбках, в прищуренных взглядах, которыми измеряют не платье, а судьбу.

Ангелия вошла, и зал, как всегда, на мгновение замер. Будущая королева — это не титул, это мишень. И я чувствовала, как вокруг неё сразу закружили те, кто не умеет жить без чужих падений.

— Слишком молода, чтобы быть такой уверенной…

— Говорят, она капризна.

— Говорят, она уже выбрала себе покровителя…

— А этот мальчик, Ален… откуда он?

— И ещё этот Риан… подобранный с улицы. Какая странная благотворительность.

Я слышала это всё — как слышат сквозь музыку стук каблуков по мрамору. Люди на балах улыбаются, но внутри они — гадюки. Гладкие, нарядные, сверкающие украшениями, и всё равно гадюки: ждут секунды, чтобы впрыснуть яд в самое уязвимое место.

Я подходила ближе, вставая чуть за плечом Ангелии, и отвечала так, чтобы слышали именно те, кто шептал.

— Капризность — это когда вы требуете внимания. Достоинство — когда вас замечают без просьб.

— Ален — её брат. И если для вас семья — повод для пересудов, то вы просто не знаете, что это такое.

— Риан — мальчик, которому повезло встретить милосердие. А милосердие, господа, не странность, а редкость. Особенно в этом зале.

Они улыбались натянуто, делали вид, что ничего не имели в виду, и тут же, отвернувшись, шептали дальше — как гадюки, которым наступили на хвост.

Ангелия же принимала гостей — одного за другим. К ней подходили дамы в дорогих перчатках и мужчины с лицами, умеющими быть любезными и опасными одновременно. Она отвечала ровно, мягко, правильно. Никакой резкости, никакой слабости. Держалась так, как я учила: не оправдываться, не нападать, не показывать боли — только спокойная высота, на которую не каждый способен подняться.

А я… я переживала. Не за её манеры, за её сердце. За то, что каждое слово в этом зале могло стать иглой.

Я заметила, как Ангелия на мгновение отступила от круга разговоров и вышла на балкон — будто ей понадобился воздух. И, конечно, за ней пошёл лорд Дарион. Я увидела это сразу: его шаг, его взгляд, то, как он будто бы случайно отделился от компании. Он был не одинок — рядом с ним в зале всё время крутилась женщина лели Изольда, слишком уверенная в своём праве стоять рядом. Но глаза его… глаза не умели лгать. Они снова и снова находили Ангелию.

И следом, чуть позже, скользнула леди Изольда. Та ещё змея. Слишком гладкая, слишком сладкая, слишком внимательная к чужим тайнам. Я знала таких: они не спрашивают — они выманивают.

Я не слышала, о чём они говорили на балконе, но видела, как Ангелия вернулась в зал. Лицо — спокойное, спина — прямая. Она пыталась сохранить лицо… и у неё получалось. Даже слишком хорошо. Это умение — благословение и проклятие будущих королев: улыбаться так, чтобы никто не понял, что внутри всё дрожит.

Я подошла к ней, едва заметно коснулась локтя — знак, понятный только нам.

— Пора, миледи, — сказала я тихо.

Она кивнула без вопросов.

Мы попрощались с хозяевами праздника: с герцогиней — с должной теплотой, с герцогом — с должной благодарностью. Ангелия произнесла все нужные слова, ни одно лишнее. И вот уже карета ждала нас, а шум бала остался за дверями, как оставляют за спиной слишком яркий свет.

В карете было темно и спокойно. Колёса стучали по мостовой, и этот ритм наконец-то разгонял чужие голоса из моей головы. Я смотрела на Ангелию — на её профиль, на руки в тонких перчатках, на то, как она держит подбородок, даже когда думает о чём-то своём.

Умничка. Достойная леди.

Будущая королева.

И я должна быть рядом. Подготовить её. Научить не только правилам — научить выживать среди тех, кто улыбается и жалит. Чем больше времени я провожу с ней, тем сильнее привязываюсь. К ней — упрямой, светлой, слишком взрослой для своих лет. К её маленькому брату Алену — тихому, доверчивому, который тянется к ней, как к солнцу. Даже к Риану, которого она забрала с улицы, мальчику с настороженными глазами, который ещё не верит, что его не прогонят.

У меня ведь нет семьи. Не осталось. И я всё чаще ловлю себя на мысли, что эти дети… эта девочка… стали чем-то похожим на неё.

Ангелия долго молчала, глядя в окно, где мелькали фонари. Потом вдруг повернулась ко мне и спросила, почти шёпотом:

— Вы когда-нибудь любили?

Внутри у меня всё похолодело, словно кто-то открыл дверь в зимнюю ночь. Лицо, я знаю, стало каменным — я умею прятать чувства. В этом меня тоже учили, но не в школе этикета.

Я вспомнила его.

Человека, которого я любила так, как любят один раз — без расчёта, без страховки, без если. Он любил меня тоже. Не словами, поступками, взглядом, тем, как держал мою руку, будто в мире нет ничего важнее. А потом началась война, и он ушёл. Сказал, что вернётся. Я верила, я ждала письма. Ждала известий, ждала так долго, что ожидание стало привычкой.

Он пропал. Не погиб официально, не вернулся чудом. Просто исчез в пустоте войны, и никто больше ничего не слышал. С тех пор я стала одинокой. Не потому, что не было желающих — желающие всегда находятся. А потому, что сердце не умеет делать вид, будто оно не помнит.

Я медленно вдохнула и посмотрела на Ангелию внимательнее. В её вопросе было слишком много смысла. Слишком много тревоги.

Я поняла: она влюблена.

И я поняла ещё кое-что: лорд Дарион опасен именно тем, что он не отводит от неё взгляда. И тем, что рядом с ним уже есть женщина. Мужчина, связанный обещаниями или привычкой, но смотрящий на другую, — это всегда буря, которая в первую очередь ломает женщину.