Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 13.

Я уснула не сразу.

В карете я держалась, а в спальне — когда тишина стала настоящей, без музыки и чужих голосов, — мысли начали возвращаться, как волны: снова и снова к балкону, к коротким взглядам, к тому, как лорд Дарион стоял рядом, будто хотел заслонить меня от всего мира, но не имел права сделать это открыто.

Я понимала его. Понимала слишком хорошо. Он старался для меня — не красивыми словами, не пустым вниманием, а делом. Белые Всадники… даже одно название звучало как обещание. Он собирал их, поднимал людей, которые ещё помнили, что честь — не украшение на мундире. И если он делал это ради меня, ради будущего, которое на меня возложили… значит, он видел во мне не только корону.

И всё равно где-то внутри жила горечь: рядом с ним была женщина. И как бы ни смотрели его глаза, реальность оставалась реальностью.

Алис заглянула ко мне перед сном — я почувствовала это, даже не поднимая головы. Она ничего не спросила. Просто посмотрела на моё лицо и поняла, что любые слова сейчас будут лишними. Тихо прикрыла дверь.

Ален тоже был необычно осторожен. Обычно он обязательно придумает повод забежать, спросить пустяк, убедиться, что я здесь. Но сегодня он лишь пожелал спокойной ночи — так, будто боялся потревожить не меня, а то, что я изо всех сил удерживала внутри.

Я лежала, глядя в темноту, и думала: как странно устроена жизнь. Меня готовят к трону, учат улыбаться, выбирать слова, двигаться правильно — а сердце всё равно делает, что хочет. И я впервые по-настоящему испугалась не врагов и не сплетен. Я испугалась, что могу стать слабой.

Перед тем как провалиться в сон, я вдруг вспомнила вопрос, который задала наставнице, и то, как её лицо стало каменным. Я знала этот взгляд: так смотрят, когда боль слишком старая, чтобы кричать, и слишком живая, чтобы исчезнуть.

И в ту минуту я решила: если я могу хоть что-то сделать для Эвелины Ларнес — я сделаю. Пусть даже это будет безумно. Пусть даже это будет… не совсем правильно.

На следующее утро, едва рассвело, я поднялась раньше обычного. В доме ещё не успели проснуться все слуги, коридоры были тихими, и от этого мой замысел казался ещё более дерзким.

Я позвала Алена и Риана в маленькую гостиную, где нас не могли подслушать. Они пришли сонные, взъерошенные, но внимательные — оба сразу почувствовали, что я не шучу.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала я шёпотом. — И вы должны пообещать: никто не узнает. Даже Алис.

Ален нахмурился так, как хмурятся взрослые, когда пытаются казаться старше.

— Это про наставницу? — спросил он.

Я кивнула.

— Я хочу найти человека, которого она любила. Того, кто пропал на войне. Я… я хочу, чтобы она была счастлива.

Риан смотрел настороженно — он всегда сначала проверял, не ловушка ли это. Потом тихо спросил:

— А как искать?

Я заранее продумала ответ.

— Мне нужна вещь наставницы. Самая важная. Та, что впитала её ауру. — Я сделала паузу и добавила, понимая, как это звучит: — Запомните: брать чужие вещи — плохо. Меня так учили. Но мы — для дела. Мы возьмём, сделаем слепок ауры и вернём всё обратно. Ничего не пропадёт.

Ален выдохнул:

— А какая вещь?

— Кулон. Она снимает его только перед ванной.

Они переглянулись. В этом взгляде было всё: и страх быть пойманными, и азарт, и чувство, что они участвуют в чём-то большом.

— Пока наставница моется, — продолжила я, — вы тихо проберётесь в её комнату и возьмёте кулон. Только кулон. Ничего больше не трогать. Я сделаю слепок ауры, и вы вернёте его на место.

— А если она заметит? — пискнул Алён.

— Не заметит, если мы будем умными, — сказал Риан, и в его голосе впервые прозвучала уверенность.

Я посмотрела на них строго:

— Никаких геройств. Если что-то пойдёт не так — уходите. Поняли?

Они кивнули.

Днём всё шло своим чередом. Наставница, как всегда, была безупречна: уроки этикета, работа над осанкой, над голосом, над тем, как делать паузу, чтобы она звучала, как приказ, а не как сомнение. Она говорила со мной мягко, но требовательно, и я ловила себя на том, что сегодня смотрю на неё иначе: не только как на наставницу, а как на женщину, которая когда-то любила и потеряла.

Она ни разу не упомянула мой вчерашний вопрос. Но я видела: он остался в ней занозой.

Алис уехала в деревню за продуктами ещё утром — сказала, что к вечеру вернётся. Это было даже к лучшему. Я не хотела, чтобы она вмешивалась: Алис слишком честная, чтобы спокойно отнестись к нашему маленькому преступлению.

Ближе к вечеру наставница ушла принимать ванну. Я почувствовала, как у меня пересохло в горле: вот оно.

Ален и Риан исчезли из поля зрения так быстро, будто растворились в воздухе. Я осталась в коридоре — не рядом с комнатой Эвелины, конечно, а на расстоянии, чтобы не выдать их. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его услышит весь дом.

Прошло несколько минут — длинных, вязких.

Потом из-за угла показался Риан. Он двигался бесшумно, как тень, и держал в ладони цепочку, намотанную так, чтобы не звякнула. Ален шёл следом, бледный, но гордый, будто только что выиграл войну.

Они юркнули в гостиную и закрыли дверь.

— Ну? — выдохнула я.

Ален заговорил первым, торопливо, сбивчиво:

— Она… она сняла его и положила на туалетный столик. Прямо рядом с щёткой для волос. Мы ждали, пока служанка уйдёт из коридора, и Риан…

— Я открыл дверь не ключом, — перебил Риан, будто оправдывался. — Там защёлка простая.

— Он открыл, — продолжил Ален, — и мы… мы взяли. Только кулон! Я даже на зеркало не посмотрел, честно.

Риан добавил, чуть тише:

— У неё в комнате холодно. Не от камина — от… неё. Как будто она всё время держит себя в руках.

Я взяла кулон. Он оказался тяжелее, чем я ожидала: тёплый металл, гладкий, с гравировкой, которую нельзя было разобрать без света. И самое странное — он действительно будто жил в ладони, как живёт вещь, которую носили много лет.