Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 15.

Когда мы с наставницей решали всё в том прохудившемся доме, Ален и Риан были не рядом со мной — охрана увела их в сторону, чтобы не мешались под ногами и не видели того, что детям видеть тяжело. Но они всё равно были рядом — в том смысле, в каком бывают рядом мальчишки, которые считают себя частью семьи: они не ушли домой, не спрятались, не забыли.

Когда я сказала, что мы забираем мужчину и девочку, Алён вспыхнул первым.

— К нам? В дом? — он почти задохнулся от возмущения. — Это… это же… воровка!

Риан, напротив, молчал, но я видела, как он оценивает: сколько нужно людей, как нести, где найти носилки. Он всегда сначала думает, потом говорит.

Наставница коротко распорядилась охране — и в этом я увидела её прежнюю, собранную Эвелину: без лишних слов, только действия.

Мужчина был без сознания. Его нельзя было просто поднять и повести. Он лежал тяжёлый, горячий, как печь, и при каждом вдохе хрипел, будто воздух царапал ему грудь изнутри. Лекарь велел укутать его как можно теплее и не трясти.

Охранники нашли старые носилки — две жерди и плотная ткань, кое-как закреплённая ремнями. Риан помогал, не спрашивая разрешения: держал край, проверял узлы, смотрел, чтобы ткань не порвалась.

Ален стоял рядом, белый от злости и страха одновременно. Он не хотел признавать это, но он тоже боялся: чужая болезнь в нашем доме казалась ему чем-то, что может разрушить наш привычный мир.

Когда мужчину вынесли, люди на улице снова расступились. Кто-то крестился, кто-то шептал: Чахотка, лихорадка, не трогайте. Но мы уже тронули — и теперь отвечали.

Карета для нас с наставницей была слишком тесной, чтобы везти ещё и больного, поэтому для него выделили отдельную повозку, застелили её одеялами, положили под голову свернутый плащ. Мира забралась туда же, прижавшись к отцу, как маленький зверёк, который боится, что добычу отнимут.

Я ехала во второй карете — с наставницей — и держала Миру за руку, пока нас не разделили. Её ладонь была горячей и влажной. Она тоже успела заболеть: глаза мутные, щеки горят, губы трескаются. От неё пахло холодом и дымом — тем самым, который въедается в одежду, когда живёшь в сыром доме.

— Ты молодец, что не убежала, — сказала я ей тихо, пока мы ещё стояли у рынка, ожидая, когда всё будет готово. — Но теперь ты должна слушаться.

Она кивнула, но кивок вышел слабым.

— Я думала, вы… вы меня отдадите стражникам, — прошептала она.

— Если бы я отдала тебя стражникам, твой отец умер бы, — ответила я честно. — А я не хочу, чтобы он умер.

Она сглотнула, и в глазах снова выступили слёзы.

В особняке всё закрутилось быстро. Слуги ахнули, но наставница одним взглядом заставила всех работать, а не обсуждать. Для больного выделили дальнюю комнату на первом этаже — чтобы не таскать его по лестницам и чтобы изолировать от остальных. Окна закрыли от сквозняков, камин разожгли, постель перестелили чистым бельём, принесли кипяток и травы.

Ален и Риан стояли в дверях, пока мужчину укладывали. Риан помогал молча: подал подушку, принёс воду, придержал одеяло. Ален — только смотрел, сжав губы.

Я увела Миру наверх, в маленькую купальню, где обычно купали Алена, когда он был младше. Поставили купель — тёплую, не горячую, чтобы не ухудшить жар. В воду я попросила добавить немного настоя ромашки и щепоть соли — не магия, просто старый способ согреть и очистить.

Мира дрожала, когда я снимала с неё грязное платье. Она стеснялась, пыталась прикрыться руками, хотя сил почти не было.

— Здесь никто тебя не обидит, — сказала я, стараясь говорить так, как говорила бы мама. Я не была мамой. Но иногда нужно просто стать тем, кого рядом нет. — Ты можешь плакать. Но ты должна вымыться и согреться.

Она всхлипнула:

— Я… я не привыкла, что меня… моют.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любая пощёчина.

Я осторожно опустила её в купель. Тёплая вода обняла её, и она впервые за всё время чуть расслабилась. Я промыла ей волосы, распутывая узлы пальцами, вытирала лицо, шею, руки — бережно, как хрупкую вещь. Она кашлянула — сухо, болезненно.

— Тебе больно? — спросила я.

— Немножко… — прошептала она. — Но когда папа кашляет, ему больнее.

После купели я завернула её в мягкое полотенце и дала чистую рубашку — простую, но тёплую. Она смотрела на ткань так, будто это роскошь.

И тут в дверь постучали — резко, сердито.

— Можно? — это был Ален. Не дожидаясь ответа, он вошёл.

Он увидел Миру — чистую, в его рубашке, с мокрыми волосами, и сразу нахмурился сильнее.

— Она теперь будет жить с нами? — спросил он, глядя не на неё, а на меня. — Она украла у тебя кошель. И теперь… теперь ты с ней возишься, как… как будто она твоя сестра.

Я почувствовала, как во мне поднимается усталость — та, которая приходит, когда ты одновременно старшая сестра и тот, кто должен принимать решения.

— Ален, пойдем выйдем на минуту, — попросила я. — Нам надо поговорить.

Он вышел в коридор, демонстративно громко, будто хотел, чтобы все знали: он против.

Я прикрыла дверь, оставив Миру на скамье, и встала перед братом.

— Ты ревнуешь, — сказала я прямо.

— Нет, — тут же отрезал он. — Я просто… это неправильно. Она воровка.

— Она ребёнок, — ответила я. — Ребёнок, который пытался спасти отца. Да, она сделала плохое. Но ты знаешь, что такое страх?

Ален молчал, упрямо глядя в сторону.

— Представь, — продолжила я мягче, — что заболел наш папа. Представь, что у нас нет денег. Что ты бы сделал?

Он сжал кулаки.

— Я бы… — он запнулся. — Я бы попросил.

— А если бы тебе отказали? — спросила я.

Он не ответил.

— Ты бы пошёл к людям снова и снова, — сказала я. — Ты бы не спал. Ты бы боялся, что он умрёт. И ты бы сделал глупость. Потому что ты любишь.

Ален резко поднял на меня глаза — злые, мокрые.

— Ты всё равно… — выдавил он. — Ты всё равно больше времени будешь с ней. И с её отцом. И с Рианом… и…