Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 18.

Я устроила эту встречу не сразу.

После той ночи с туннелем наставница стала внимательнее — не только ко мне, ко всему дому. Она словно чувствовала, что под крышей особняка ходят невидимые нити, и кто-то осторожно тянет их, пытаясь связать судьбы в узел. Я больше не рисковала. Не крала. Не колдовала ночью. Я делала то, чему Эвелина учила лучше всего: действовала правильно.

Сначала я добилась точного места.

Я снова обратилась к ритуалу — но уже не как воровка, а как маг, который понимает цену чужой боли. Мы с Рианом и Аленом ничего не брали у наставницы. Я использовала то, что у меня было законно: её имя, её воспоминание и фразу, которую дал мне тот человек: Я помню сад после дождя.

Я повторяла её про себя, пока не почувствовала, как воздух вокруг становится плотнее, как будто мир прислушивается. И в один из вечеров, когда я сидела у окна, меня словно толкнуло изнутри — коротко, как знак. Я увидела в голове карту: река, мост, и вывеска на трактире с выцветшим названием. Деревня оказалась не призраком сна, а местом, куда можно доехать за день.

Дальше было сложнее: как привести его в столицу так, чтобы не поднять шум, не дать врагам нити, за которую они потянут.

Я попросила Дариона — не прямо привези мне человека, конечно. Я сказала иначе: что есть один маг, которому угрожает местный патруль Красных, и что его нужно вывезти тихо. Дарион не задавал лишних вопросов. Он умел понимать, когда вопрос — опаснее ответа.

Через два дня он прислал мне записку одной строкой: Он согласился. Везём.И вот тогда началось самое трудное: подготовить наставницу.

Я не могла просто сказать: Он здесь. Это было бы жестоко. Эвелина держала эту любовь внутри десятилетиями, как раскалённый уголь в ладони. Если бросить ей этот уголь внезапно — она обожжётся так, что может отдёрнуть руку навсегда.

Я выбрала путь мягче.У нас в особняке был маленький зимний сад — не роскошный, но уютный: стеклянная галерея, несколько старых роз в кадках, лавка, на которой любили сидеть Ален и Мира, когда Мира уже перестала кашлять. После дождя там всегда пахло влажной землёй и листьями.

В тот день я велела садовнику не убирать воду с каменных плит, а наоборот — оставить всё как есть, чтобы запах был сильнее. Попросила слуг принести туда две чашки чая и уйти. И ещё — самое важное — я уговорила наставницу проверить мои занятия по спокойной беседе, как она это называла. Ей нравилось, когда всё имеет вид урока.

— Миледи, — сказала она, когда мы шли по коридору, — вы слишком задумчивы последние дни.

— Я хочу научиться не терять равновесие, — ответила я. — Вы всегда говорите, что леди должна уметь говорить о сложном так, будто это просто.

— Умно, — сухо сказала она, но я видела: ей приятно.

Мы вошли в зимний сад. В стеклах ещё дрожали капли дождя. Камень под ногами был влажный, воздух — свежий, и запах… запах был именно тот.

Эвелина остановилась на пороге.

Я увидела, как её ноздри едва заметно дрогнули — она вдохнула глубже, чем обычно. Как будто память сама сделала шаг вперёд.

— Здесь пахнет… — начала она и замолчала.

— Сад после дождя, — сказала я тихо.

Она резко повернулась ко мне:

— Ангелия. Что вы…И в этот момент я услышала шаги.

Не лёгкие, не торопливые — осторожные. Человек, который не хочет спугнуть собственную судьбу.

Из тени у дальнего окна вышел мужчина.

Седой, высокий, худой, но не сломленный. Одна рука отсутствовала — рукав был аккуратно закреплён, как у того, кто давно научился не жалеть себя при каждом движении. Лицо — всё ещё красивое, только резче, строже, с морщинами не от возраста, а от ветра, боли и молчания. Глаза — тёмные, внимательные, и в них было то, что не подделаешь: узнавание.

Он остановился на расстоянии, будто боялся подойти.

Я знала: если сейчас сделаю шаг, скажу слово, разрушу это. Поэтому я отступила к двери и осталась там — как свидетель, но не участник.

Наставница стояла, как статуя.

Её лицо снова стало каменным — привычная защита. Но я видела, как камень трескается: по пальцам, по губам, по глазам, которые блестели не от света.

Мужчина медленно наклонил голову.

— Эвелина, — произнёс он хрипло, и в одном имени было больше правды, чем в сотне признаний.

Наставница не ответила сразу. Она будто пыталась заставить себя дышать.

— Я… — её голос дрогнул, и она тут же выпрямилась, возвращая себе контроль. — Назовите себя.

Он горько усмехнулся — без злости, с болью.

— Ты всегда требовала точности, — сказал он. — Даже когда плакала.

Эвелина вздрогнула, как от удара. Потому что это мог знать только тот, кто видел её не наставницей, не Ларнес, не ледяной женщиной, а живой.

— Меня зовут Рейнард, — сказал он. — Рейнард Винард. Я… я вернулся.

И только тогда я поняла, что самое страшное для неё — не то, что он жив. А то, что он действительно вернулся. Что теперь ей придётся решать: впустить его или навсегда закрыть дверь.Наставница сделала шаг вперёд — один. Потом остановилась, будто пол стал зыбким.

— Вы пропали, — сказала она глухо. — Без письма. Без вести. Без… ничего.

— Я пытался, — ответил он. — Клянусь. Я пытался добраться. Но меня списали. Потом был плен. Потом — обмен, но без имени. Я вернулся в страну другим человеком. Без руки. Без документов. Без права называться собой. Я думал, ты… — он запнулся, и в этом запинании было столько человеческой слабости, что мне захотелось отвернуться, чтобы не подслушивать. — Я думал, ты уже не ждёшь.

Эвелина рассмеялась — коротко, почти зло.

— Не жду? — повторила она. — Я стала наставницей чужих детей, потому что у меня не осталось своих. Я прожила жизнь так, будто чувства — это роскошь, которую нельзя себе позволить. И вы говорите мне: “не ждёшь”?

Он опустил голову.

— Прости, — сказал он тихо.

Наставница выдохнула резко, как будто хотела сказать: “не смей”. Но не сказала.

Она смотрела на него долго. Потом её голос стал ровнее — опасно ровным.