Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 25.

Я очнулась не сразу — сначала пришло ощущение тепла.

Не подвала, не сырости, не воды, которой меня будили. Тепла человеческого тела, сильных рук, которые держали меня так крепко, будто я могла рассыпаться, если меня отпустить.

Я попыталась вдохнуть — и вдох вышел рваным. Горло всё ещё болело. В висках стучало. Но поверх всего этого я услышала голос.

Дарион. Он был совсем близко, и от этого мне показалось, что я всё ещё брежу.

— Тише… тише, — шептал он, прижимая меня к груди. — Я здесь. Я нашёл тебя.

Я не могла поднять голову, но почувствовала, как его пальцы дрожат на моих плечах — не от страха, от ярости и облегчения, смешанных вместе.

— Ты моя девочка, — сказал он так тихо, что эти слова могли быть только для меня. — Моя. Я тебя никому не отдам. Никогда.

От этих слов мне стало странно — одновременно больно и спокойно. Как будто где-то внутри, под слоем крови и страха, что-то наконец-то перестало дрожать.

Я хотела сказать: Я здесь, я жива, не надо так. Хотела пошевелиться, коснуться его руки, чтобы он понял, что это не сон. Но сил не было. Тело было тяжёлым, как камень.

Я только выдохнула — и услышала, как он резко вдохнул в ответ, будто мой выдох был доказательством, что я всё ещё в этом мире.

Потом всё снова провалилось.

Следующее пробуждение было другим.

Тишина. Мягкость простыней. Запах чистоты и лекарственных трав. И знакомое потолочное украшение моей комнаты — то самое, на которое я иногда смотрела, когда не могла уснуть.

Я моргнула. Свет был приглушён, шторы задернуты. Голова всё ещё гудела, но уже не так, как в подвале. Я пошевелила пальцами — запястья отозвались болью, но это была боль живого тела, а не пытки.

И тогда я заметила Алена.

Он спал рядом, прямо на покрывале, свернувшись комочком, как маленький зверёк, который боится, что его прогонят. Одна рука была вытянута к моей ладони, будто он держался за меня даже во сне. Лицо у него было опухшее — он явно плакал. И даже сейчас, спящий, он хмурился, как будто продолжал бороться.

У меня защемило горло сильнее, чем от ран.

— Ален… — прошептала я.

Он вздрогнул, открыл глаза мгновенно — слишком быстро для ребёнка. Увидел, что я смотрю на него, и на секунду замер, будто боялся поверить.

— Ты… — выдохнул он. — Ты здесь?

— Я здесь, — сказала я, и голос сорвался.

Он не выдержал. Просто навалился на меня, уткнулся лицом мне в плечо и разрыдался — громко, без стыда, как плачут только дети, которые слишком долго держались.

— Я думал, ты умерла… — захлёбывался он. — Я думал… я… я не успел… я…

— Тише, — прошептала я, гладя его по волосам, хотя пальцы дрожали. — Ты всё сделал правильно. Ты побежал за помощью. Ты спас меня.

Он мотал головой, не веря, и плакал ещё сильнее, прижимаясь ко мне так, будто хотел убедиться, что я настоящая.Дверь тихо открылась.

В комнату вошла наставница.

Эвелина Ларнес выглядела так, будто не спала несколько суток: волосы убраны идеально, как всегда, но под глазами — тень. Лицо — строгое, собранное. Но когда она увидела, что я очнулась, её взгляд дрогнул.

Она подошла ближе, остановилась у кровати и положила ладонь мне на лоб — проверяя жар, как делала бы мать.

— Миледи, — сказала она тихо. Голос был ровным, но я услышала в нём то, что она редко позволяет: облегчение. — Не разговаривайте много.

Я кивнула.

За её плечом я увидела Риана. Он стоял у стены, будто не хотел мешать. Но когда наши взгляды встретились, он подошёл и молча взял мою руку. Просто взял — крепко, надёжно. И не отпустил.

— Ты… — прошептала я.

— Я рад, что ты дома, — сказал он коротко. — Остальное потом.

И это было так по-риановски, что я едва не улыбнулась сквозь боль.

В тот же день пришёл лекарь — домашний лекарь лорда Дариона.

Я узнала его по манере держаться: уверенно, без лишних эмоций, как человек, который видел слишком много крови, чтобы пугаться чужой. Он осмотрел мои запястья, синяки, порезы, проверил зрачки, послушал дыхание. Пахло от него спиртом и горькими настоями.

— Сотрясение есть, — сказал он наконец. — Истощение сильное, сломаны ребра, и следы дурмана. Ей нужно питьё, сон и тишина. Раны на запястьях обработать дважды в день. Никакого волнения.

— Мы выполним все ваши рекомендации, — сухо сказала наставница.

Лекарь посмотрел на неё так, как смотрят на людей, которые привыкли побеждать всё силой воли.

Он оставил настой для сна, мазь и какие-то капли, от которых язык немел, но боль становилась дальше, будто её отодвигали.

Я засыпала и просыпалась урывками.

Иногда мне казалось, что я снова в подвале — слышу капли, чувствую холод. Тогда я дёргалась, и Риан сжимал мою руку сильнее, возвращая меня сюда. Иногда я слышала, как Ален шепчет мне что-то бессвязное, сидя рядом. Иногда — как наставница разговаривает с кем-то в коридоре голосом, который не допускает возражений.

Алис прибежала на второй день. Я услышала её шаги ещё до того, как она вошла — быстрые, нервные.

Она влетела в комнату и остановилась, увидев меня.

— Ты жива… — выдохнула она, и у неё задрожали губы.

— Жива, — прошептала я.

Алис села на край кровати и взяла меня за пальцы, осторожно, будто боялась причинить боль.

— Я бы… — начала она и замолчала. Потом сказала проще: — Я так боялась.

— Я тоже, — призналась я.

Она улыбнулась сквозь слёзы и тут же вытерла их, как будто стеснялась плакать при наставнице.

Аэрон пришёл позже.

Он стоял в дверях, высокий, напряжённый, и выглядел так, будто готов принять удар. Его глаза были красные, лицо — жёсткое.

— Ангелия, — сказал он, и голос у него сорвался. — Прости меня.

Я смотрела на него и понимала: он действительно винит себя. Не потому что кто-то сказал — потому что он так устроен.— За что? — спросила я тихо.

— Я должен был быть рядом, — выдохнул он. — Я… я твой защитник. Я тень. А я… я упустил.