Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 24.

Я искал её так, как ищут воздух, когда тонешь.

Город был уже перекрыт — Белые стояли у ворот, у мостов, на выездах к тракту. Патрули прочёсывали южные кварталы, проверяли повозки, подвалы, склады. Я делал всё правильно: сеть, давление, скорость, допросы. Но правильность не успокаивала.

Потому что в каждом не нашли я слышал другое: поздно.

Ален не отходил от меня ни на шаг. Сначала он держался, как маленький солдат — подбородок вверх, злость вместо страха. Потом, ближе к ночи, злость закончилась, и осталась пустота. Он ходил за мной по коридорам особняка, сидел у двери кабинета, не ел, не пил, пока Риан не сунул ему в руки кружку и не сказал сухо:

— Пей. Иначе упадёшь. А падать некогда.

Риан вообще был рядом всегда. Не со мной — с Аленом. Как тень, как опора. Я видел это боковым зрением и понимал: этот мальчишка умеет держать других, потому что сам слишком рано научился держаться.

Наставница Эвелина приезжала ко мне под утро, когда мы уже обошли половину города. Лицо её было каменным, но глаза выдавали всё. Рейнард шёл рядом — молчаливый, с таким выражением, будто готов снова идти на войну, лишь бы вернуть её воспитанницу.

Аэрон… Аэрон был хуже всех.

Он не плакал, не кричал — он просто стоял, сжимая рукоять меча, и смотрел в одну точку. И в этом взгляде было самоуничтожение.

— Это моя вина, — сказал он однажды, когда я проходил мимо. Голос был глухим. — Я её тень. Я должен был быть рядом.

Я хотел ответить резко — чтобы выбить из него эту мысль, потому что вина парализует. Но не успел: Эвелина сказала за меня, холодно и точно:

— Вина — роскошь. Сейчас нужна работа. Потом будете страдать.

Он кивнул, как приговорённый, и ушёл с очередной группой Белых.

Ночью, когда силы у людей начинают заканчиваться, я увидел Алена таким, каким он не хотел быть ни передо мной, ни перед Рианом.

Я вышел из кабинета за водой — и заметил его в тёмном коридоре у окна. Он стоял спиной, плечи дрожали. Он плакал, стараясь делать это беззвучно, чтобы никто не услышал. Но я услышал. И, что хуже, я понял: он уверен, что никто не видит.

Риан стоял рядом, чуть в стороне, не утешал словами — просто был. Как стена. Как брат, которого Ален сам себе выбрал.

Я сделал шаг назад и ушёл тихо. Иногда мужчине нельзя вмешиваться в чужую слабость — не из жестокости, а из уважения. Но эта сцена врезалась в меня, как нож: если я не верну Ангелию, я не верну этому мальчику половину сердца.

Изольду мы прижали быстро — слишком быстро, чтобы это было случайностью.

У меня были люди в её окружении, и я знал: она не умеет быть осторожной, когда уверена в своей власти. Она думала, что её титул — броня. Она ошиблась.

Я пришёл к ней снова, уже не один. С Белыми,с доказательствами. С холодом внутри.

Она сидела в той же гостиной, где недавно признавалась мне в любви, и пыталась держать лицо. Но руки выдавали: пальцы теребили кольцо, взгляд дёргался к двери.

— Ты не скажешь, где она, — сказал я, глядя прямо. — Потому что не можешь.

Изольда улыбнулась, слишком натянуто.

— Ты фантазируешь, Дарион.

Я сделал знак одному из моих людей. Он подал мне свиток — короткий, с печатью, которую я узнавал: метка Красных Всадников.

— Печать молчания, — сказал я вслух, чтобы она поняла: я вижу её насквозь. — Ты связалась с Красными.

Её лицо на мгновение побледнело. Потом она снова попыталась стать ядовитой.

— И что? — прошептала она. — Ты ничего не докажешь.

— Мне не нужно доказывать, — ответил я. — Мне нужно вернуть её

Я подошёл ближе. Изольда отступила, но спина упёрлась в кресло.

— Ты знаешь, что она умрёт, если ты не успеешь? — сказала она вдруг, и в её голосе появилась настоящая злоба. — Они не любят оставлять свидетелей.

Я ударил её — не рукой. Словами.

— Ты уже мертва, Изольда, — сказал я тихо. — Просто ещё ходишь.

Она хотела что-то ответить — и не смогла. Губы открылись, но звук не вышел. Печать держала её горло, как удавка. Я увидел, как она ненавидит и себя, и тех, с кем связалась, и меня, и Ангелию. Но ненависть не давала координат.

Она вырвалась, воспользовавшись суматохой — один из её людей поднял крик, кто-то кинулся к дверям, и на секунду внимание Белых распалось. Этого оказалось достаточно: Изольда исчезла, как умеют исчезать змеи — не бегством, а скольжением. Мы нашли только пустой тайный выход и след духов — дорогих, приторных, как её ложь.

Она не сказала, где Ангелия. Не потому что не хотела — хотя и это тоже. А потому что не могла.

И тогда я понял: обычными методами мы можем опоздать.

Я вспомнил связь.

Это воспоминание пришло не мыслью, а ударом — как будто кто-то толкнул меня изнутри.

Красные Всадники. Яд. Ангелия умирает — лицо белое, губы синеватые, взгляд уже не здесь. Я держу её на руках и понимаю: если отпущу — она уйдёт. Не в обморок, а дальше.Тогда я сделал то, чего клялся не делать никогда: полез в мир духов, вырвал её обратно, вцепился в её душу, как в последнюю нитку, и не отпустил.

Ритуал был грязным и опасным. Я платил своим: кровью, силой, частью себя. И когда она вдохнула снова, между нами осталась нить — тонкая, как волос, но живая. Связь, которую я чувствовал иногда как тепло, иногда как тревогу. Я старался не касаться её — потому что связь даёт власть, а я не хотел власти над ней.

Но сейчас мне не нужна была власть.

Мне нужна была дорога.

Я заперся в кабинете, приказав никому не входить. Даже Алёну. Даже Аэрону. Только Риан стоял у двери — молча, как страж, чтобы никто не прорвался.Я зажёг одну свечу. Не для красоты — для фокуса. На стол положил свой нож, капнул на металл кровь с пальца — не много, только знак. И закрыл глаза.

Найди её.

Я не произносил вслух. Слова — для слабых ритуалов. Это было глубже: я потянулся к той нити, которую когда-то сам завязал.

Сначала — ничего. Пустота. Тишина.

Потом — лёгкое сопротивление, как будто пальцы нащупали в темноте тонкую струну.