Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 28.

Я решила отправить Стражей Перехода домой — в Могучий лес.

Не в столицу, не по домам Валькрейнов и Теос, не прятать их по подвалам и казармам. Это было бы временно и опасно: слишком много глаз, слишком много слухов, слишком много людей, которым выгодно продать любую тайну Красным.

Могучий лес — другое. Он живой. Он хранит. Он умеет скрывать так, как не умеет ни один человек. И это была моя земля по крови — место, где жили мои родители, где я когда-то бегала босиком по мху и знала каждую тропу.

Но прежде чем привести туда хоть одного чужака, я должна была спросить разрешения у самого Леса.

Потому что Могучий лес — не просто деревья. Он — хозяин.

Мы с Дарионом и магистром Таэланом начали искать способ добраться быстро. Обычная дорога занимала бы дни, а у нас не было дней: Красные могли снова активировать портал, снова прийти к Стражам, снова устроить резню. Нужен был переход.

— На такое расстояние портал не удержать, — сказал Таэлан, не поднимая головы от схем. — Один маг сгорит. Два — тоже. Даже трое.

— Тогда будет больше, — ответил Дарион.

Таэлан посмотрел на него так, будто хотел сказать: ты не понимаешь, что такое магия. Но промолчал — потому что Дарион понимал другое: война не спрашивает, возможно ли.

Мы собрали тех, кто мог помочь.

Алис — с её ясной, аккуратной силой, которая всегда держала форму, даже когда она улыбалась. Наставница Соларис — не совсем маг в привычном смысле, но у неё было то, что маги часто теряют: железная воля и умение держать поток, как удар. Аэрон — связанный со мной, умеющий подхватывать чужую магию и направлять её, не ломая.

И, конечно, Таэлан — тот, кто знал старые формулы и не боялся признаться, что придётся идти не по учебнику.

Мы нашли способ не удерживать портал, а собрать его из трёх опор.

— Мы не пробиваем расстояние, — объяснил Таэлан, рисуя на полу мелом схему. — Мы идём по корням. Лес связан с Лесом. Корневые пути старше дорог.

Соларис фыркнула:

— Ты хочешь сказать, что мы пройдём по корням, как черви?

— Если выживем — можете называть это как угодно, — сухо ответил Таэлан.

Аэрон посмотрел на меня:

— Ты уверена, что Лес примет?

— Нет, — честно сказала я. — Но я обязана спросить.

Портал открывали в подземном зале моего особняка — там, где стены толще и меньше риск, что кто-то увидит вспышку. Мел на камне, руны, круг соли, клинок в центре.

Когда поток пошёл, воздух стал плотным, как вода. Свечи погасли. Волосы поднялись на затылке, будто меня коснулась гроза.

— Держим! — резко сказал Таэлан.

Алис стояла бледная, но собранная, ладони светились мягким серебром. Соларис держала свою часть потока зубами — я видела, как у неё дрожат мышцы на шее, но она не отпускала. Аэрон стоял напротив меня и словно подпирал связь, чтобы она не рвалась.

Я чувствовала, как магия выжигает изнутри — не больно, а страшно: как будто тебя растягивают на тонкую нить.

Дарион был рядом, держал меня за плечо.

— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Не уходи туда.

Я кивнула, стиснув зубы.

Портал открылся рывком — круг тёмного света, как глубокая вода.

— Быстро! — выдохнул Таэлан. — Я не удержу долго!

Я схватила Алена за руку — он уже стоял рядом, упрямый, готовый, даже не пытающийся спорить. И вместе с Дарионом мы шагнули в круг.

Мир качнулся.

И вдруг стало пахнуть мхом.

Мы вышли из портала прямо на знакомую землю — и я едва не расплакалась от одного запаха: мох, влажная кора, дымок от печи где-то рядом. Могучий лес всегда встречал так, будто обнимал не руками, а воздухом.

И почти сразу я услышала:

— Ангелия! Ален!

Мама выбежала на крыльцо первой. На руках у неё были следы муки — значит, она пекла или месила тесто, как делала всегда, когда пыталась не думать о плохом. Увидев нас, она замерла на мгновение, будто боялась, что мы — мираж, а потом бросилась к нам и обняла сразу обоих.

Сильно. Тепло. Так, что у меня защемило в груди.

— Дети мои… — шептала она, прижимая нас к себе. — Вы дома. Вы дома…

Ален сначала попытался держаться взросло, но не выдержал — уткнулся ей в плечо, и я почувствовала, как он дрожит. Я обняла маму в ответ, закрыв глаза, и впервые за долгое время позволила себе просто быть дочерью, а не планом и не символом.

Отец вышел следом. Он не побежал — он шагал быстро, но сдержанно, как человек, который привык держать лицо, даже когда внутри всё горит. Но когда он подошёл, его строгая маска не выдержала: он тоже обнял нас — крепко, по-мужски, так, что у Алена хрустнули кости, а у меня сбилось дыхание.

— Живые… — выдохнул он, и в этом одном слове было всё.

Я увидела, как он посмотрел на Дариона — коротко, оценивающе, но без враждебности. Просто отец, который видит рядом с дочерью взрослого мужчину и тут же вспоминает, что она для него всё ещё ребёнок.

Но радость радостью, а отец оставался отцом.

Он отпустил нас, отступил на шаг — и тут же нахмурился, глядя на Алена.

— А теперь ты мне объяснишь, — произнёс он уже тем самым голосом, который не терпит возражений, — почему ты сбежал. Без спроса. Без сопровождения. И почему я узнаю об этом не от тебя, а от обстоятельств?

Ален сжал губы и опустил глаза — упрямство в нём ещё было, но рядом с отцом оно всегда становилось меньше.

— Я не… — начал он.

Отец поднял ладонь, останавливая.

— Ты мог погибнуть, Ален, — сказал он жёстко, но в этой жёсткости слышалась не злость, а страх, который он не умел показывать иначе. — Ты понимаешь это?

Ален сглотнул и тихо ответил:

— Понимаю.

Отец посмотрел на него ещё секунду, потом вздохнул — глубоко, словно выдыхал не воздух, а весь ужас последних дней.

— Хорошо, что понимаешь, — сказал он уже тише. — Потому что второй раз я тебя так легко не отпущу.

Мама, стоявшая рядом, положила ладонь Алену на плечо.

— Он испугался, — сказала она мягко. — И был смелым. Но да… глупым.