Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 29.

Дарион.

Я решился поцеловать её в тот вечер не потому, что было удобно или романтично.

Я решился потому, что больше не мог держать это внутри.

С того самого момента, как я вытащил Ангелию из подвала и прижал к себе, будто драгоценность, которую мир пытался разбить, во мне что-то окончательно сместилось. Я перестал притворяться, что это лишь долг, политика, необходимость. Долг — да. Но не только.

Я мечтал о ней так, как мечтают о запретном: не касаясь, не позволяя себе даже мысли — и всё равно возвращаясь к ней снова и снова. Иногда ночью, когда дом засыпал, я ловил себя на том, что представляю, как она улыбается не для зала, а для меня. Как произносит моё имя без титула. Как её пальцы в моих — и это не жест этикета, а выбор.

И когда мы возвращались из сердца Леса, она шла рядом, держала в ладони семечко-ключ, а в глазах у неё было столько света и усталости, что мне захотелось… не владеть. Нет. Мне захотелось забрать её от всего мира хотя бы на секунду. Спрятать в себе. Выпить её целиком — дыхание, голос, тепло, чтобы никто больше не посмел прикоснуться к ней болью.

Я взял её за руку. Она подняла на меня глаза — и я понял: если сейчас не сделаю шаг, я буду жалеть всю жизнь.

Поцелуй вышел осторожным. Слишком осторожным для того, что бушевало внутри. Я коснулся её губ, как будто проверял, не сон ли это. И когда она не отстранилась, когда её дыхание дрогнуло — мне захотелось углубить, удержать, потребовать. Но я остановил себя. Потому что она — не добыча. Она — человек, которого я боюсь ранить даже собственным желанием.

Я отстранился, и в груди было так тесно, будто я сам себе надел ошейник.

В доме меня ждали её родители.

Я не успел даже снять плащ, как отец Ангелии — крепкий мужчина с руками, которые знают работу и меч — остановил меня у порога. Взгляд у него был прямой, спокойный, но в этом спокойствии чувствовалось: он может стать бурей за одну секунду.

Мать стояла чуть позади, с тёплой улыбкой и тем выражением лица, которое бывает у женщин, умеющих читать людей без слов.

— Милорд Дарион, — сказал отец ровно. — Разговор.

Я кивнул.

— Конечно.

Мы вышли в небольшую комнату у очага. Там было тепло, пахло травами и деревом. Отец сел, не предлагая мне сесть — и я понял, что разговор будет не про политику.

— Что ты чувствуешь к моей дочери? — спросил он без обходных слов.

Я не привык, чтобы меня спрашивали так прямо. Обычно люди вокруг меня кружат, намекают, торгуются. Но здесь не было торга. Здесь был отец.

Я ответил так же прямо, как мог.

— Уважение, — сказал я. — И… больше.

Он прищурился.

— Больше — это что? — голос стал жёстче. — Это желание? Это прихоть? Это попытка привязать её к себе, чтобы через неё держать власть?

Я вдохнул и выдержал его взгляд.

— Это не прихоть, — сказал я. — И не власть. Я бы предпочёл, чтобы она вообще не знала, сколько крови будет вокруг её пути. Но она уже внутри этого. И я… я хочу быть рядом. Не только как командир Белых.

Отец молчал несколько секунд. Потом произнёс тихо, но так, что мне стало холодно:

— Слушай меня внимательно. Она для меня всё ещё маленькая. И если я увижу, что ты распускаешь свои ручонки — я их тебе оторву. Титулом не прикроешься.

Я не улыбнулся. Я понял, что он говорит не для угрозы — для границы.

— Я не трону её против её воли, — сказал я. — И не позволю никому тронуть её вообще.

Мать тихо рассмеялась — мягко, как будто разрядила воздух.

— Ох, послушай себя, — сказала она мужу. — Ты говоришь так, будто Ангелия — фарфоровая чашка. Она тебя самого в узел завяжет, если захочет.

— Не смешно, — буркнул отец, но в его глазах мелькнуло тепло — он любил её смех.

Мать посмотрела на меня внимательнее.

— Ты хороший человек, Дарион, — сказала она. — Я вижу, как ты на неё смотришь. Но помни: она не просто девушка. Она — судьба. И у судьбы всегда много врагов.

— Я знаю, — ответил я.

Отец поднялся.

— Тогда докажи, — сказал он. — Не словами.

Я кивнул.

И вышел, чувствуя себя странно: будто прошёл не допрос, а испытание.

Ангелия ушла к источнику — я узнал об этом от Джэха. Сказали, что она любит там бывать с детства, что вода лечит и снимает страхи.

Лес в ту ночь был удивительно красив. Влажный свет, запах хвои, серебро луны на листьях. Я не собирался идти за ней — честно. Я хотел пройтись, остудить голову, вернуть себе контроль.

Но лес, будто смеясь, вывел меня именно туда.

Тропинка свернула, кусты расступились — и я увидел источник.

Вода была тёмная и чистая, как зеркало. Камни вокруг влажно блестели. И на берегу, на полотенце, сидела Ангелия.

В короткой ночной сорочке, тонкой от воды. Её чёрные волосы были мокрыми, прилипали к шее и плечам. Ткань обрисовывала тело так ясно, что у меня перехватило дыхание.

Я остановился, как будто наткнулся на стену.

В голове вспыхнуло одно желание — дикое, голодное: подойти, взять, укрыть, прижать, чтобы она принадлежала только мне хотя бы на миг. Я хотел выпить её целиком — не телом даже, а присутствием, запахом, голосом, чтобы больше никто не посмел сделать ей больно.

И в ту же секунду я понял, насколько это опасно.

Она заметила меня.

Её лицо вспыхнуло. Она вскочила так резко, что полотенце соскользнуло, а потом она схватила его и укуталась, пряча себя и смущение.

— Дарион! — выдохнула она. — Вы… ты… что ты здесь делаешь?

Я сделал шаг вперёд.

— Я… заблудился, — сказал я, и это было почти правдой: я действительно заблудился в собственных мыслях.

Она держала полотенце у груди, как щит. Но не уходила. Смотрела на меня — настороженно и одновременно… доверчиво.

Я подошёл ближе. Слишком близко.

— Прости, — сказал я тихо, хотя ещё ничего не сделал. — Я не хотел…

Но руки уже жили своей жизнью. Я поднял пальцы и коснулся её лица — осторожно, как будто боялся, что она исчезнет. Потом — губ. Провёл по ним большим пальцем, чувствуя, как у неё дрожит дыхание.