Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 37.

Ночь в крепости всегда звучит иначе, чем в городе.

В городе тишина — это пауза между шагами, между шёпотом, между дверями, которые закрывают тайны. А здесь тишина — это дыхание камня, это скрип ремней на карауле, далёкий ритм кузницы, где даже ночью кто-то подправляет клинок или заклёпку. Война ещё не пришла к воротам, но уже стояла рядом — невидимая, терпеливая. Я пыталась уснуть в своей комнате, но сон не шёл.

Я лежала, глядя в потолок, и считала удары сердца. Слишком быстрые. Слишком громкие. Память снова и снова возвращала меня к словам духа клинка: Пришло время. К лицам советников, которые подписывали акт дрожащими руками. К крику в коридоре, когда дверь рухнула. К тому, как Дарион ворвался в зал, весь в крови и грязи, и я почувствовала — не разумом, а кожей — что теперь между нами есть что-то, что уже не спрячешь.

Я думала о нём и злилась на себя за это.

Не время, говорила я себе. Не мест. Не сейчас.

Но как раз не сейчас и делало всё таким острым. Потому что завтра могло не быть. Потому что завтра могло стать тем самым днём, когда ты оглядываешься назад и понимаешь: ты так и не успел сказать, не успел выбрать, не успел жить.

Я поднялась и подошла к окну. Снаружи тянулся двор крепости: редкие фонари, тени, караульные на стене. Где-то внизу фыркнула лошадь. Где-то хлопнула дверь. Всё было живым — и всё было на грани.

Я вспомнила, как он шептал мне в подвале: моя девочка. Я тогда не могла ответить. А теперь эти слова жили во мне, как клеймо и как защита.

Я не хотела оставаться одна.

Не из слабости. Из потребности. Я слишком долго была одна даже среди людей — принцесса без короны, наследница без тронного зала, девушка, которую учат быть камнем. И только рядом с ним я вдруг ощущала себя не фигурой, а человеком.

Я поднялась, накинула тёплую накидку и вышла в коридор. Не как леди, которая идёт по правилам, а как человек, который выбирает быть рядом с тем, кто держит для него мир.

У двери его покоев я остановилась. Сердце билось слишком быстро. Я постучала — тихо, но уверенно.

Дверь была закрыта. Свет под порогом — значит, он не спит.

Я остановилась, вдохнула и постучала.

Один раз. Потом второй — тише.

— Войдите, — прозвучал его голос.

Я открыла дверь и вошла.

Он стоял у стола, над картами, в простой рубашке, без плаща. Волосы чуть растрёпаны, рука сжимает перо так, будто это нож. На столе — схемы стен, отметки постов, списки караулов. Он не отдыхал. Он воевал уже сейчас — в голове.

Он поднял голову, и на секунду в его лице мелькнуло то, чего я почти никогда не видела: растерянность.

— Ангелия? — произнёс он тихо.

Я закрыла за собой дверь. Щелчок защёлки прозвучал громче, чем должен был.

— Я… не могу уснуть, — сказала я. И сразу добавила, потому что иначе бы отступила: — И не хочу быть одна.

Он двинулся. И взгляд стал темнее.

Он сделал шаг ко мне, но остановился на расстоянии, как будто не хотел давить.

— Ты должна отдыхать, — сказал он тихо. — Завтра…

— Завтра может быть поздно, — перебила я. И тут же пожалела о резкости, но продолжила, потому что иначе бы отступила: — Я устала быть одной. Даже когда вокруг люди.

Он молчал несколько секунд, потом медленно опустил перо на стол.

— Я тоже не сплю, — сказал он. — Но это не значит, что тебе нужно приходить сюда.

— А если мне нужно? — спросила я.

Он посмотрел на меня внимательно, будто пытался понять, где правда: в моих словах или в том, что я сама себе запрещаю.

— Тогда скажи прямо, — произнёс он. — Что ты хочешь, Ангелия?

У меня пересохло в горле. Я вдруг поняла, что проще выйти на поле боя, чем произнести это вслух. Но я заставила себя.

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — сказала я. — Не как командир. Не как союзник. Просто… ты.

— И ты… уверена? — он произнёс это слово так, будто оно держит на себе весь мир.

Вместо слов, я сделала шаг ближе.

Он вдохнул глубоко, будто сдерживал что-то.

— Ты понимаешь, что если ты останешься здесь… — начал он.

— Понимаю, — ответила я. — Поэтому я пришла не случайно. Я пришла по выбору.

Он сделал шаг ближе — медленно.

— Мне страшно.

— Мне тоже, — ответил он очень тихо.

Я подняла на него глаза.

— Тогда… — выдохнула я, чувствуя, как сердце грохочет в груди. — Поцелуй меня.

Он замер, будто не поверил, что услышал именно это. Он подошёл ещё ближе. Я почувствовала его тепло, запах кожи и холодного воздуха, который он принёс с собой, даже не выходя из комнаты. Он поднял руку — не спеша — и коснулся моей щеки. Пальцы были тёплые, чуть шершавые. От одного этого прикосновения у меня дрогнули колени. Потом его ладонь легла на мою шею, и я почувствовала тепло — настоящее, живое, не придворное.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Нет, — соврала я.

Он тихо усмехнулся, и в этом звуке было столько нежности, что у меня сжалось сердце.

— Ты дрожишь, — повторил он, — но не от страха. — Если ты скажешь стоп, я остановлюсь, — сказал он.

— Я не скажу, — прошептала я.

И тогда он наклонился.

Поцелуй был другим, чем в лесу. Тогда он был вспышкой, почти ошибкой, и он убежал от неё. Сейчас он был решением. Он целовал так, будто больше не хочет убегать. Но всё равно — бережно. Его губы касались моих медленно, и в каждом движении было то самое молчаливое можно?

Я сама потянулась ближе — и это будто развязало в нём узел. Он поцеловал меня глубже, но не грубо. В этом было желание, да, но ещё больше — бережность. Как будто он хотел не взять, а сохранить.

Я почувствовала, как он напрягся — не от сопротивления, от того, что внутри него рвётся что-то сильное. Он держал себя. Держал так, как держат поводья у лошади, которая готова сорваться.

Я положила руки ему на плечи, ощутила напряжение мышц. Он обнял меня за талию — крепко, уверенно, и я вдруг почувствовала себя в безопасности так, как не чувствовала с тех пор, как началась вся эта война. Я почувствовала его грудь, его дыхание, его сердце — сильное, ровное, но ускоренное. И вдруг мне стало легче. Как будто кто-то снял с меня часть тяжести, которую я носила одна.