Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 38.

Дарион.

Она постучала тихо, но я услышал сразу.

Я всегда слышу шаги ночью — привычка командира, который слишком долго жил между караулами и засадами. Но этот стук был другим: не тревожным, не деловым. В нём было что-то… человеческое. И от этого у меня внутри всё сжалось, будто я заранее знал, что сейчас придётся либо сделать шаг вперёд, либо снова спрятаться за долг.

— Войдите, — сказал я, хотя голос прозвучал глухо.

Дверь открылась, и на пороге появилась Ангелия.

На ней была тёплая накидка, волосы убраны небрежнее, чем днём, лицо бледное от усталости — но глаза ясные. Такие глаза бывают у людей, которые уже прошли через страх и всё равно идут туда, куда нужно.

Я машинально оглядел её с головы до ног — не как мужчина, как охрана. Цела ли. Не дрожит ли от боли. Не бледнее ли обычного. Я ненавидел себя за это — за то, что даже в такие моменты я сначала проверяю угрозы, а потом чувства.

Она закрыла дверь за собой. Щёлкнула защёлка, и звук показался слишком громким в моей комнате.

— Что-то случилось? — спросил я сразу. Потому что в моей жизни к ночным визитам обычно прилагается кровь.

— Я не могу уснуть, — сказала она. — И… не хочу быть одна.

Я почувствовал, как у меня внутри будто натянулась струна.

Я так долго держал себя в руках, что иногда казалось: если отпущу — сорвусь и сделаю что-то непоправимое. Не потому что я опасен для неё. Потому что я опасен для себя рядом с ней. Потому что в ней было всё, чего я себе не позволял: свет, сила, будущее.

Я положил перо на стол, медленно, чтобы руки не выдали дрожь.

— Ты должна отдыхать, — сказал я. — Завтра…

Она перебила:

— Завтра может быть поздно.

И в этих словах было столько правды, что я не смог возразить.

Я шагнул ближе, но остановился, оставив расстояние. Я не имел права давить. Не имел права пользоваться её усталостью, её страхом, её одиночеством. Если это случится — это должно быть её выбором. Только её.

— Что ты хочешь, Ангелия? — спросил я тихо.

Она подняла подбородок.

— Чтобы ты был рядом, — сказала она. — Не как командир. Не как союзник. Просто ты.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

Я хотел сказать ей тысячу вещей. Что я не достоин. Что я связан прошлым. Что я должен думать о войне, а не о ней. Что она — слишком важна, чтобы я позволил себе быть слабым рядом.Но правда была проще и страшнее: я уже был слабым. Я уже любил.

Я просто не называл это словом.

— Ты уверена? — спросил я, потому что это было единственное, что могло удержать меня от ошибки.

— Да, — ответила она. И после короткой паузы, почти шёпотом: — Мне страшно.

— Мне тоже, — сказал я честно.

Она сделала шаг ближе. И тогда — будто удар в грудь — прозвучало то, чего я не ожидал услышать от неё первой:

— Тогда… поцелуй меня.

Я замер.

Потому что в этот момент всё, что я держал под бронёй, рванулось наружу. Я хотел её так, что это было почти больно. Хотел не телом — всем собой. Хотел забрать её от мира, от короля, от Красных, от слухов, от тех, кто смеет поднимать на неё руку.

Хотел… выпить её целиком, как огонь, который согревает и сжигает одновременно.

Но я заставил себя не двигаться резко.

— Если ты скажешь стоп, я остановлюсь, — произнёс я, потому что иначе не смог бы жить с собой.

— Я не скажу, — прошептала она.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Тёплая кожа. Живая. Настоящая. Я на секунду закрыл глаза, будто боялся, что открою — и она исчезнет.

Потом наклонился и поцеловал её.

Сначала осторожно — как клятву, как просьбу. Я почувствовал, как она задержала дыхание, как дрогнули её губы. И когда она не отстранилась, когда её руки легли мне на плечи — я понял: она действительно выбирает это.

Я углубил поцелуй, но держал себя. Я всё время слушал её дыхание, её напряжение, её ответ. Я боялся причинить боль даже прикосновением, потому что уже видел её в цепях, видел её кровь, слышал её хрип. Я не мог стать ещё одним, кто берёт.

Я хотел быть тем, кто бережёт.

— Дарион… — выдохнула она, и моё имя на её губах прозвучало так, что у меня потемнело в голове.

Я обнял её крепче, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Ты дрожишь, — сказал я.

Она попыталась отрицать, но я усмехнулся.

— Дрожишь. И это нормально.

Она подняла на меня глаза — смущённые, горячие. И я понял, что больше не могу прятаться. Ни за титулом, ни за войной.

Эта ночь была не тихой.

Я думал, что буду осторожен до холодности, что удержу себя, как удерживал всегда: приказом, дисциплиной, страхом причинить вред. Но стоило Ангелии переступить порог, стоило ей произнести: поцелуй меня, — и во мне вспыхнуло то, что я слишком долго держал под замком.

Страсть — не та, что шумит и хвастается, а та, что сжигает изнутри, заставляет забыть всё, кроме одного человека.

Она была неопытна. Это чувствовалось во всём: в том, как она замирала, когда становилось слишком близко, как пыталась держать лицо даже в поцелуе, как на секунду терялась, будто искала правильный способ, а не свой. До меня у неё не было мужчин — не потому что не могла, а потому что её жизнь всегда была натянутой струной: Академия, уроки, ответственность, двор, опасность. Ей всё время приходилось быть сильной, и для простого хочу там почти не оставалось места.

И от этого мне хотелось быть ещё бережнее.

Но вместе с бережностью во мне горело другое — желание, от которого кружилась голова. Я хотел её так, будто весь мой мир сужался до её дыхания. Хотел не взять, а слиться, раствориться, сделать её частью себя, чтобы никто больше не смог вырвать её у меня из рук.

Мы целовались долго. Сначала осторожно, как будто оба проверяли, не ошибка ли это. Потом — всё смелее. Я чувствовал, как её напряжение постепенно тает, как она начинает отвечать не мыслью, а телом. И когда она впервые потянулась ко мне сама — без стыда, без попытки быть правильной, — у меня внутри что-то сорвалось, как узел, который держал меня годами.