Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Глава 41.

Дворец не стал нашим в ту же минуту, как мы вошли в него.

Дворец — это не стены. Это привычки. Это страхи. Это цепочки приказов, которые годами шли сверху вниз и обратно. Это люди, которые научились выживать в тени, и теперь не знают, как жить на свету.

Первую ночь после штурма мы не спали вовсе.

Белые заняли ворота и башни. Люди родов взяли под контроль архивы, казну, склады. Таэлан с печатниками обходил коридоры, снимая мерзкие ловушки самозванца: печати, что срабатывали на кровь, на звук, на прикосновение. В некоторых местах стены будто дышали чужой магией — и от этого становилось тошно, как от запаха гнили.

Я ходила по дворцу и видела, как он меняется прямо на глазах.

Слуги, которые вчера прятались, теперь выходили и смотрели на нас, не зная, ждать ли наказания или милости. Дворцовая стража, сложившая оружие, сидела в одном из залов под охраной Белых — не как пленники, а как люди, которым дали шанс. Женщины из круг самозванца были размещены отдельно, под защитой и наблюдением. Мы не позволили ни мести, ни мародёрству, ни самосуду.

Это было первое правило новой власти: закон — для всех.

Второе правило я произнесла вслух уже на рассвете, когда в тронном зале собрались Дарион, Эвелина, Таэлан, Соларис, Аэрон и главы родов.

— Никаких казней в подвалах, — сказала я. — Никаких исчезновений. Никаких случайных смертей. Мы не станем такими, как он.

Северан мрачно кивнул.

— Народ будет требовать крови, — сказал он.

— Народ требует справедливости, — ответила я. — А кровь — это то, чем самозванец кормил их страх. Я не буду кормить страну тем же.

Дарион посмотрел на меня так, будто на секунду забыл, что мы в тронном зале, а не на стене крепости. В его взгляде было не только уважение — было что-то личное, тёплое, опасное.

Я отвела глаза первой.

Потому что если бы задержалась, могла бы забыть, что вокруг стоят люди, которые решают судьбу страны.

Переезд во дворец был не роскошью — необходимостью.

Дворец должен был стать центром управления, иначе столица расползлась бы, как мокрая ткань. Мы перенесли сюда штаб Белых, канцелярию временного Совета, архивы доказательств, печати родов. В залах, где ещё вчера звучали балы, теперь стояли карты, столы для писцов, бочки с водой, скамьи для охраны.

Слуги работали молча и быстро. Я видела в их глазах осторожность: они привыкли, что любой неверный шаг — смерть. Теперь им говорили: ошибка — это исправление, а не казнь. И они не верили.

Мне пришлось учить их верить заново. Не речами и поступками.

И всё же… были ночи.

Не жаркие в смысле рассказов для сплетников. А жаркие потому, что в них мы оба спасались от того, что не могли вынести днём.

Дарион приходил поздно. Иногда в плаще, иногда без, иногда с кровью на рукаве — не своей, чужой, потому что где-то в городе ещё ловили остатки Красных и мародёров. Он всегда стучал тихо, как будто боялся разбудить не дворец, а моё сердце.

И каждый раз, когда дверь закрывалась, мир становился меньше.Мы не говорили много. Иногда вообще не говорили. Мы просто держали друг друга — крепко, как держатся люди, которые знают: завтра снова будет бой, только без мечей, с бумагами, судами, голодом, ненавистью.

Он целовал меня так, будто в каждом поцелуе было обещание я здесь. Я отвечала так, будто это единственное место, где можно быть не королевой, а женщиной. В его руках я переставала быть символом. Я становилась собой — живой, уставшей, иногда испуганной.

Однажды ночью я сказала ему в темноте:

— Я боюсь, что власть сделает меня холодной.

Он молчал секунду, потом ответил:

— Холодной тебя делает одиночество. А не власть.

И в эти ночи я училась не прятать чувства. Не потому что так романтично, а потому что иначе я бы сломалась.

Мы были осторожны с тем, что вокруг нас — дворец полон слухов. Но даже осторожность не могла скрыть того, как он смотрит на меня утром. И того, как я ловлю его взгляд, когда думаю, что никто не видит.

Эвелина, конечно, всё понимала. Она ничего не сказала, но однажды, когда я вышла из кабинета слишком поздно, она посмотрела на меня и произнесла сухо:

— Миледи. Помните: любовь — не слабость. Слабость — это терять голову.

Я покраснела.

— Я не теряю, наставница.

Она приподняла бровь.

— Тогда продолжайте не терять. И делайте это тихо.

Через неделю Лес отпустил ко мне маму и Алена.

Я не знала, как он это делает, но почувствовала заранее — как будто воздух во дворце стал пахнуть мхом. В одном из внутренних садов, где росли старые деревья, поднялся лёгкий ветер, и среди зелени появилась знакомая арка.

Мама вышла первой.

Она была в дорожной одежде, но глаза у неё были такие, будто она не ехала — она вырывалась. Увидев меня, она остановилась на секунду, а потом обняла так крепко, что я снова стала маленькой.

— Я скучала, — прошептала она. — Ночами… так скучала.

Я почувствовала, как у меня дрожат губы.

— Я тоже, мама.

Ален вышел следом — и, увидев меня, сначала попытался сделать вид, что он взрослый. Потом не выдержал и просто бросился ко мне, уткнулся в живот, обнял так, будто боялся, что я исчезну.

— Ты обещала, — буркнул он в ткань платья. — Ты обещала, что вернёшься.

— Я вернулась, — сказала я и поцеловала его в макушку. — И ты молодец. Ты сделал там большое дело.

Он поднял голову, глаза блестели.

— Дети слушались, — сказал он гордо. — Даже Лешак меня уважал.

— Я уверена, — улыбнулась я.

Дарион стоял чуть в стороне, наблюдая. Мама, заметив его, улыбнулась — тепло, по-матерински. И Дарион… впервые смутился при ней так же, как смущался при мне. Это было почти смешно.

Ален посмотрел на него подозрительно.

— Он тут главный? — спросил он шёпотом.

— Он… важный, — ответила я так же шёпотом.

— Я слежу, — буркнул Ален.

Дарион услышал и тихо усмехнулся.