Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Эпилог 1.

— Дядя Але-е-е-н! — надрывался маленький мальчик, выпутываясь из рук отца.

Он был быстрый, как щенок, и упрямый, как… как весь наш дом, собранный в одном ребёнке. Его тёмные волосы торчали вихрами, глаза сияли, а в голосе было столько возмущения, будто его собирались казнить, а не просто удержать, чтобы он не убежал на конюшню.

— Стоять, наследник, — строго сказал Дарион, но строгость у него получалась плохо, потому что уголок губ дрожал.

Мальчик дёрнулся ещё раз и почти вывернулся, но Дарион поймал его за талию, поднял на руки и прижал к себе.

— Я не наследник! Я Алмин! — возмущённо выкрикнул сын, ударяя кулачком по отцовской груди. — И я хочу к дяде Алену!

— Дядя Ален не в казармах, чтобы ты к нему хотел, — пробормотал Дарион, уже сдаваясь. — Дядя Ален приедет вечером. А ты сейчас успокоишься и перестанешь носиться, как Белый Всадник на сахаре.

— Я не на сахаре! — обиделся Алмин. — Я на силе!

Я стояла в дверях и смотрела на эту сцену так, как смотрят женщины, которым когда-то казалось, что жизнь — это только война, Совет и корона. А потом жизнь вдруг стала ещё и вот этим: детским криком, мокрыми ладошками, разбросанными игрушками, и мужем, который держит на руках маленькое упрямство и не знает, как с ним справиться.

Прошло несколько лет после коронации.

Аквилон стал спокойнее. Не безупречным — но спокойнее. Люди стали сыты, дороги — безопаснее, суды — настоящими, а страх — не законом, а воспоминанием, которое ещё иногда всплывает в ночных кошмарах стариков.

И я… я стала матерью.

Смешно: я победила самозванца, выдержала коронацию, пережила войну, но сказать Дариону о беременности оказалось страшнее, чем выйти к Красным на поле.

Я узнала первой — ещё до того, как лекарь произнёс вслух. Просто почувствовала: тело стало другим, запахи резче, усталость сильнее, а внутри — тёплая тайна, которую хочется держать ладонями.

Я не сказала сразу. Не потому что хотела мучить. Потому что хотела быть уверенной.

А потом… потом я начала вести себя так, что Дарион понял: что-то не так.

Я перестала пить его любимый горький чай, потому что меня от него мутило. Я стала раздражаться на запах кожи и масла в оружейной. Я могла среди заседания Совета вдруг замолчать и уставиться в одну точку, потому что меня накрывало волной тошноты. И самое страшное — я стала рано ложиться. Я, которая раньше могла работать до рассвета.

Он не выдержал на третий день.

Вошёл в мой кабинет без стука, как всегда, но на этот раз не с докладом, а с лицом человека, который готов штурмовать крепость.

— Ты больна? — спросил он.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он прищурился.

— Ты скрываешь.

— Я не скрываю, — сказала я и тут же поняла, что вру.

Он подошёл ближе, взял мою руку, посмотрел на пальцы, будто мог найти на них ответ.

— Ангелия, — произнёс он тихо, опасно спокойно. — Я пережил войну. Я пережил твоё похищение. Я пережил свою коронацию. Я не переживу, если ты будешь от меня что-то скрывать.

Я вздохнула, подняла на него глаза и сказала:

— Я беременна.

Он замер.

Я ожидала улыбки, радости, крика, чего угодно. Но он просто застыл, будто его ударили.

Потом медленно сел на ближайший стул — не по-королевски, не по-командирски. Просто сел, потому что ноги перестали держать.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Я беременна, — повторила я. — У нас будет ребёнок.

И тогда он сделал то, что я никогда не забуду: он не сказал ни слова. Он только протянул руку и положил ладонь мне на живот — осторожно, будто боялся, что прикосновение спугнёт чудо.

— Мой… — выдохнул он.

— Наш, — поправила я.

Он поднял на меня глаза, и в них было всё: радость, страх, восторг, паника, и то самое я не отдам, только теперь — не про меня одну.

— Ты… ты уверена, что всё хорошо? — спросил он.

— Пока да, — ответила я. — И если ты сейчас начнёшь строить вокруг меня крепость, я тебя укушу.

Он выдохнул — на грани смеха.

— Я построю две.

— Укушу дважды.

И я думала, что на этом всё. Что дальше будет спокойное ожидание.

Как же я ошибалась.

Беременность сделала меня… непредсказуемой.

Я могла плакать из-за того, что в дворцовой кухне закончился мёд. Могла требовать, чтобы в покоях убрали все лилии, потому что от них мне становилось дурно. Могла посреди ночи разбудить Дариона и заявить, что мне срочно нужен пирог из яблок, который печёт только мама.

— Сейчас? — хрипло спрашивал он.

— Сейчас, — отвечала я.

— Но… ночь.

— Ребёнок хочет, — говорила я самым серьёзным тоном.

— Ребёнок ещё даже не родился, — пытался спорить он.

— Значит, он хочет заранее.

В какой-то момент Дарион понял, что спорить бессмысленно. Он просто молча вставал, натягивал рубашку и шёл искать пирог. А потом возвращался с видом человека, который только что взял крепость.

Отец тоже переживал. Папа который мог спокойно смотреть на бой, вдруг не мог спокойно смотреть на то, как его дочь носит ребёнка.

Он ходил по дворцу, как тигр, и ворчал:

— Ей надо отдыхать. Ей нельзя нервничать. Ей нельзя заседания. Ей нельзя лестницы. Ей нельзя…

— Папа, — говорила я, — мне нельзя только одно: чтобы ты ходил за мной хвостом.

Он бурчал ещё сильнее.

И вот однажды — после особенно приятного дня, когда я заставила Дариона поменять ковёр в моих покоях, потому что он неправильно пахнет, а потом послала отца за травами, потому что чай не тот, — мужчины не выдержали.

Я узнала об этом позже. Сначала я просто заметила, что во дворце стало подозрительно тихо.

Не было Дариона. Не было отца. Не было Аэрона.

Аэрон к тому времени уже был другим человеком.

Он женился на Мелиссе, и это сделало его мягче — не слабее, мягче. Он научился смеяться. Научился жить не только долгом. Но когда дело касалось меня, он всё равно был моей тенью. И теперь эта тень тоже исчезла.