Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Эпилог 2.

Дарион.

Счастье — вещь коварная.

Я всю жизнь думал, что счастье приходит как награда: выиграл битву — получил покой. Удержал крепость — заслужил отдых. Спас королевство — имеешь право выдохнуть.

Оказалось, счастье приходит иначе: оно врывается в дом босыми ногами, кричит, требует, ломает твой порядок и заставляет тебя улыбаться, даже если ты клялся не улыбаться никогда.

Я — лорд Дарион, командующий Белыми Всадниками, муж королевы Аквилона — просыпаюсь не от трубы и не от доклада.

Я просыпаюсь от того, что мой сын Алмин прыгает на кровати, как на осадной машине, и орёт в ухо:

— Папа! Вставай! Я уже готов!

Я открываю глаза и вижу Ангелию рядом. Она спит, но даже во сне выглядит так, будто держит мир на ладони. Лицо спокойное, волосы раскинуты по подушке. И каждый раз, когда я смотрю на неё, мне кажется, что я снова в той ночи в крепости, когда впервые признался себе: я люблю.

Только теперь любовь — не опасная тайна. Теперь она — моя жизнь.

Я тихо поднимаюсь, чтобы не разбудить её, но сын уже тянет меня за рукав.

— Папа, — шепчет он громким шёпотом, — мы обещали! Утренний обход!

Он серьёзен, как маленький офицер. У него брови хмурятся так же, как у меня, когда я читаю плохой доклад.

— Сынок, — говорю я так же тихо, — утренний обход делают без крика.

— Я не кричу, — возмущается он. — Я командую.

Я вздыхаю, потому что спорить бессмысленно. Я подхватываю его на руки и выношу из спальни, чтобы дать Ангелии поспать ещё хоть немного. Она и так живёт на грани усталости: корона не даёт выходных.

Но иногда я ловлю её взгляд на детях — и понимаю, что именно они держат её живой. Не Совет, не законы, а дети.

Мы воспитываем их… как умеем.

И это смешно, потому что как умеем— это значит, что в одном ребёнке сталкиваются сразу три мира: королевский, военный и… лесной.

Алмин родился с характером. Это видно было с первых дней. Он не плакал просто так. Он требовал. Он заявлял о себе, как о праве.

Когда он начал ходить, он не учился. Он шёл, как будто мир обязан расступиться. А когда начал говорить, он сразу начал спорить.

Сначала я пытался воспитывать его как Белого: дисциплина, порядок, ответственность. Ангелия — как королева: достоинство, слово, контроль. А потом в дело вмешались бабушка с дедушкой и дядя Ален, и всё стало веселее.

Бабушка учит его доброте. Она умеет остановить его одним взглядом и словом Алмин, произнесённым так, что даже я выпрямляюсь. Она заставляет его мыть руки, есть суп, не бегать босиком по камню и не доводить нянек до обморока.

Дед учит его упрямству и честности. Он говорит: Слово держат. И мой сын держит. Иногда слишком буквально. Если он сказал, что будет спать на полу, потому что так честнее, он будет спать на полу, пока мы не уговорим его, что честность не в полу, а в поступке.

А дядя Ален… дядя Ален учит его приключениям. И это самое опасное.

Ален вырос. Стал крепким, спокойным, даже мудрым. Но внутри он всё равно тот мальчишка, который однажды пошёл за нами в портал с амулетом Таэлана. И теперь он смотрит на Алмина и видит… себя. А это значит — беда.

— Пойдём, — говорит Ален племяннику, — покажу тебе, как прятаться от охраны.

— Нельзя! — кричу я.

Ален поднимает руки:

— Я же шучу.

Я не верю. Никогда не верю, когда Ален говорит шучу.

А потом появилась Элиана.

Моя дочь.

И вот здесь я впервые понял, что такое настоящая слабость.

С Алмином я боялся за него, потому что он — наследник, потому что его могут использовать, потому что мальчикам легче погибнуть в глупости. Но с Элианой… я боюсь иначе. Я боюсь всего мира.

Ей уже шесть. Она не такая шумная, как сын. Она тише. Внимательнее. Она умеет смотреть так, что у меня внутри всё сжимается. В ней есть что-то от Ангелии — тот же взгляд, будто она видит больше, чем говорит. И есть что-то от меня — упрямство, которое она прячет за улыбкой.

Элиана любит книги. Любит сидеть на подоконнике и смотреть, как меняются облака. Любит слушать, как Ангелия читает ей вслух старые легенды. И иногда она подходит ко мне, кладёт ладошку на мою руку и спрашивает:

— Папа, ты устал?

И я понимаю, что ребёнок видит меня лучше, чем многие взрослые.

Она уже умеет держать деревянный меч — Соларис настояла, и я не спорил. Соларис сказала мне однажды:

— Если девочка королевской крови не умеет защитить себя, ты плохой отец.

Я хотел возразить, но понял: она права. И теперь Элиана тренируется. Не потому что я хочу войны для неё. А потому что мир не всегда спрашивает, хочешь ли ты.

Свёкор. Я долго думал, что он ненавидит меня.

Не открыто — он слишком честный для интриг. Но я видел, как он смотрит, как напрягается, как будто готов в любой момент сказать: Убери руки от моей дочери. Я понимал это умом. Но внутри всё равно было раздражение: я спасал Ангелию, я держал её, я стоял рядом, я…

Потом у свёкора родилась дочь.

Да, у него. У него и свекрови появился ребёнок поздно — почти чудо. Девочка, которой сейчас четыре. Маленькая, светловолосая, с характером, как у матери, и с глазами, как у отца, когда он злится.

Её зовут Лира.

И вот тогда я понял.

Я увидел, как свекор смотрит на Лиру, когда она бегает по двору. Как он ловит её за капюшон, когда она пытается вырваться. Как он ворчит, когда она смеётся слишком громко. Как он готов разорвать любого, кто её обидит.

И я понял: он ревновал Ангелию ко мне не потому, что я плохая партия. А потому, что он отец. Потому что для него дочь — это часть сердца, вынесенная наружу. И когда эта часть сердца начинает принадлежать ещё кому-то, в отце поднимается страх, который он не умеет показывать иначе, кроме как ворчанием и угрозами.

Однажды мы стояли с ним у конюшни, смотрели, как Лира и Элиана гоняются друг за другом с деревянными мечами, а Алмин командует отрядом.

Бэтхор тихо сказал: